На «Vita Nuova» Данте

Из О. Уайльда Стоял над морем я, безмолвный и унылый, а ветер плачущий крепчал, и там в тени струились красные, вечерние огни. и море пеною мои уста омыло. Пугливо льнул к волне взмах чайки длиннокрылой. «Увы! — воскликнул я. — Мои печальны дни, о если б тощий плод взрастили мне они, и поле скудное зерно озолотило!» Повсюду дырами зияли невода, но их в последний раз я в бездны бросил смело и ждал последнего ответа и плода, и вот зажегся луч, я вижу, онемелый, восход серебряный и отблеск нимбов белый, и муки прежние угасли без следа.

В духе Петрарки

Из Ж.М. Эредиа На темной паперти, прекрасна и чиста, рукою щедрою, стыдливой, благородной ты сыплешь золото небес толпе народной и ослепляешь всех. как яркая Мечта. Тебя смущенные приветствуют уста, но ты разгневана, скрываешь лик холодный, отдернут в гневе прочь край мантии свободной, очей потупленных померкла красота. Но бог, чья власть во всех сердцах повелевала, в тебе сочувствия источник пробудил, и ты замедлила оправить покрывало; казалось, нежный взор меня благодарил, и дрогнул шелк ресниц роскошный и тенистый, как будто сень листвы прорезал серп лучистый.

Псалом радостный

Тому, кто не простил Творца, навек потоки слез! Но радость, радость без конца. к кому пришел Христос! И смерть тому, кто терн венца не взлюбит больше роз! Но радость, радость без конца, к кому пришел Христос! Блажен, кто слышал звон кольца и сердце в дар принес! Но радость, радость без конца, к кому пришел Христос! Блажен, кому в дому Отца быть гостем довелось! Но радость, радость без конца, к кому пришел Христос!

Sancti

«Crux est porta Paradisi,

In qua sancti sunt confisi,

Qui vicerunt omnia!»

S. Bonaventura.

Святой Суза

Страшней и крепче не было союза меж Господом и смертным никогда!.. Вся жизнь твоя, многострадальный Суза, ряд подвигов, мучений и стыда!.. Ты в каждом брате прозревал Иуду, в плодах земных — яд райского плода, отверженник, от колыбели всюду ты осязал дыханье Сатаны, едва спасенью верить смел, как чуду. Ты вопросил, — и тайны Ада сны разоблачили пред тобой до срока: весь ужас неискупленной вины, средь грешных сонмов, мучимых жестоко, в стране Суда. где милосердья нет, твой бледный лик твое ж узрело око, и, пробудясь, ты страшный дал обет, и стала жизнь твоя лишь жаждой муки, и эти муки длились сорок лет. Где б ни был ты, повсюду, в каждом звуке ты слышал стук вбиваемых гвоздей, распятые ты всюду видел руки; ты жил один. страша собой людей, как червь, иглой пронзенный, извиваясь, и воплями смущая сон полей. Но жаждал ты, слезами обливаясь, лишь одного — продлить расплаты срок, Отца-заимодавца ужасаясь, и здесь отбыть положенный урок. Итак, в гробу одной ногою стоя, ты умирал и умереть не мог. И было в этом знаменье благое! Омыть в крови, как в огненной росе, как мытарь, славословье лишь простое ты смел шептать, простерт на колесе; ты предал чину страшных покаяний все деланья и помышленья все. Ты меру превозмог земных страданий, безумец, ты призвал на помощь ад и преступил раскаяния грани. Так день за днем от головы до пят от язв гвоздиных яростно язвимый, зажжен багровым заревом стигмат, от смерти силой вышнею хранимый, ты жаждал новых мук. и скорбный лик, рыдая, отвратили серафимы. Но ты, гася, как пламя, каждый крик, питал под шерстяною власяницей, как змей железных, звения вериг; томим видений черной вереницей, ища для язв повсюду новых мест, страшась, чтоб сон не тяготил ресницы, на раменах носил тяжелый крест, утыканный дубовыми шипами, молясь, да каждый плоть язвит и ест! Ты шествовал запретными тропами, бдел по ночам, по пояс обнажен, осыпав язвы жадными клопами, тысячекратно каждый час сожжен; но те часы тебе казались кратки, и вот, чтоб был Лукавый посрамлен, ты сшил из кожи черные перчатки и в них вонзил сто пятьдесят гвоздей, и были сердцу их лобзанья сладки. О, только раз на миг души твоей коснулся луч и слезы умиленья исторгнул из твоих слепых очей, ты мирным сном забылся на мгновенье, но снова тьма покрыла все кругом, и вновь помчались адские виденья. Но ты не пал, очнувшись пред Врагом, до гроба дверь замкнул у темной кельи и каждый луч с тех пор считал грехом, страшась, как ада, райского веселья. Ты голодал, спал на гнилой двери, как зверь, в жару кровавого похмелья: рыдая от зари и до зари, ни на мгновенье не касаясь тела, сказав надежде навсегда «Умри!», раскаянью не зная лишь предела… И вот в виденье огненном Господь предстал твоей душе оцепенелой, вещая грозно: «Раб, казнящий плоть, восстань из мрака ныне к жизни новой, Наш гнев ты смел страданьем побороть; восстань, гордец упрямый и суровый, Я сам тебе отверзну райский сад, но ведай днесь, когда б не Наше слово, раскаянье твое пожрал бы Ад!» Так, вняв Отцу, скончался бедный Суза, и плоть его нетленна, говорят… Когда ж и мы расторгнем наши узы, и нас вернет безумье небесам восстановить попранные союзы?.. Святой страдалец! Ты — прообраз нам, отверженным, безумным, окаянным! Дай мне прильнуть к твоим святым огням, к твоим рубцам и язвам покаянным!.. Зажечь стигматы от твоих стигмат! Да буду век безумным, сирым, странным! Да вниду в Рай, благословляя Ад!..