1974

" Я грустно и весело жил "

Я грустно и весело жил в соседстве травы и металла, о прожитых днях не тужил, но, если тепла не хватало, я шел на вокзал не спеша погреться в столовой нарпита… Но если сжималась душа среди иллюзорного быта, я слушал, как снежная мгла мне тихо шептала, как другу: когда не хватает тепла — люби леденящую вьюгу!

1974

" На полпути я вышел в тамбур. "

На полпути я вышел в тамбур. В стекле пронёсся свет костра — то промелькнул цыганский табор, раскинувшийся у моста. В слоистой мгле, в туманной сини костёр, как искорка, алел, и горький дым цыганской жизни в курьерский поезд залетел… Да не было у них свободы. Как всякий люд, несли они свои цыганские заботы, свои житейские огни! Всё так! Но русские поэты не зря, как роковые сны, любили вольности приметы — и шали взмах, и звон струны. Лишь потому был вечно моден гортанный варварский мотив, чтоб верить: кто-то есть свободен, и бескорыстен, и счастлив…

1974

" С каким только сбродом я не пил "

С каким только сбродом я не пил на трассах великой земли, Но как ни хмелел, а заметил, что выхолостить не смогли ни силой, ни водкой, ни ложью, ни скопищем мертвенных фраз последнюю искорку Божью, живущую в каждом из нас. Глядишь — негодяй негодяем, но чудом каким-то, Бог весть, сквозь сумрак, что непробиваем, то совесть пробьется, то честь…

1974

" Как подумаешь — я или ты, "

Как подумаешь — я или ты, что сказать о других подголосках! — неужели всего лишь шуты на сколоченных наспех подмостках? Неужель превратилось в игру все, имевшее вечную цену? Неужели я пошло умру, как актер, завершающий сцену?

1974

" Как две чуждые силы, легли "

Как две чуждые силы, легли две стихии — любовь и свобода… Я не знал бескорыстной любви: я кого-то любил и за что-то. Ты умен… Но тогда объясни, как укрыться от нежной неволи, чтоб летели бесшумные дни, исчезая в темнеющем поле. Объяснишь — я тебя обниму, ибо сердце твое безутешно: ты бездомен и лишь потому человечество любишь так нежно.

1974

" Не ведает только дурак, "

Не ведает только дурак, что наши прозренья опасны… Как дети прекрасны и как родители их несуразны! Помятые жизнью, вином, с печатями правды и фальши, не мыслящие об ином, чтоб выжить хоть как-нибудь дальше. А рядом комочек тепла витает в блаженной дремоте, не ведая зла и добра, — как странно: он тоже из плоти! Как будто природа сама твердит нам устами любови о том, что сиянье и тьма повенчаны узами крови.

1974

" Мать пьет снотворное за то, "

Мать пьет снотворное за то, что столько лет недосыпала, ее бросает в забытье шальная доза нембутала. Жизнь опостылела вконец, а молодые сны — отрада. Чтобы приснился мой отец, она не просыпаться рада. Но снятся ей госпиталя, ее кровавая работа, бинты и язвы, гной и рвота — война, короче говоря. Она, не покладая рук, кромсает, режет, шьет и пилит… Один без ног, другой без рук, а третий, раненный навылет, кричит… Спаси его, хирург! Ты — Бог. Твори свои дела и день и ночь, не уставая, покамест на столы тела исправно шлет передовая… А сын ей говорит: — Вставай! Что жить искусственными снами? Волнуйся! Радуйся! Страдай! Дыши весенними ветрами! Но ничего не знает он о том, что знает только старость: — Мой сын, оставь, — я вижу сон, и это все, что мне осталось! Они идут в шумящий бор сбирать цветы на солнцепеке… — Мать, подыми потухший взор, послушай, как журчат потоки!.. Взгляни на голубую гладь — ты столько бед перемолола, еще настанет время спать! — Она в ответ ему — ни слова. Пригрелась в солнечном тепле. Молчит. Рукой устало машет, склонясь к оттаявшей земле. Не шьет. Не стряпает. Не вяжет… А мать-и-мачеха цветет, и сон-трава мохнатым зевом росу мерцающую пьет… Но никогда под русским небом трава забвенья не взойдет.