4 Чья таинственная воля Мне в пути тебя послала, Странно другом нарекла? Как утоптанное поле, Жизнь в грядущем мне предстала И пустыней привлекла. Так различны, так несхожи Сердца грустные желанья, Наши тайные мечты, — Но тем ближе, тем дороже Мне по улицам скитанья, Где идешь со мною ты. Вздохам горестным помеха, Чувствам сладостным преграда, — Стал сухой и горький смех. Как испорченное эхо, Мне на все твердит: «Не надо: Вздохи, чувства — смертный грех». Все, что мыслю, все, что знаю, Я в тебе ничтожным вижу, Будто в вогнутом стекле, — Но очей не отвращаю И судьбу свою приближу К намагниченной игле. Словно злыми палачами К трупу вражьему прикован, Я влачуся сам, как труп, И беззвездными ночами Я не буду расколдован Ярым ревом новых труб. 5 Салон шумел веселым ульем, В дверях мужчин теснился строй, Манил глаза живой игрой Ряд пышных дам по желтым стульям. К камину опершись, поэт Читал поэму томным девам; Старушки думали: «Ну где вам Вздохнуть, как мы, ему в ответ?» В длиннейшем сюртуке политик Юнцов гражданских поучал, А в кресле дедовском скучал Озлобленный и хмурый критик. Седой старик невдалеке Вел оживленную беседу, То наклонялся к соседу, То прикасался к руке, А собеседником послушным Был из провинции аббат, В рябинах, низок и горбат, С лицом живым и простодушным. Их разговор меня привлек Какой-то странной остротою, — Так, утомленный темнотою, Влечется к лампе мотылек. Но вдруг живой мотив «редовы» Задорно воздух пронизал, — И дамы высыпали в зал: Замужние, девицы, вдовы. Шуршанье платьев, звяки шпор, Жемчужных плеч и рук мельканье, Эгреток бойкое блистанье, И взгляды страстные в упор… Духов и тел томящий запах, Как облак душный, поднялся, А разговор меж тем велся О власти Рима и о папах. И старца пламенная речь Таким огнем была повита, Что, мнилось, может из гранита Родник живительный иссечь. И я, смущенье одолев, Спросил у спутника: «Кто это?» Сквозь стекла поглядев лорнета, Он отвечал: «Де Местр, Жозеф». 6 Письмо любви! о пальцы женских рук, Дрожали ль вы, кладя печать цветную? Как без участья тот конверт миную, Где спят признанья, девичий испуг! А может быть, кокетка записная Обдуманный, холодный приговор Прислала мне, и блещет зоркий взор, Заранее свою победу зная? Зовете вы, любя иль не любя, — Что мне до вас: одна, другая, третья? Ах, не могу огнем былым гореть я И не хочу обманывать себя. Я не сорву заманчивой печати, Где сердце со стрелой и голубки… Слова любви, вы — сладки и гибки, Но я — уж не боец любовной рати. 7 И вот без шума и без стука Скок на порог подруга-скука. В лицо пытливо заглянула: Не ждя в ответ Ни «да», ни «нет», В приют привычный проскользнула. Я ни мольбой, ни гибкой тростью Прогнать не в силах злую гостью. Косыми поведет глазами, Как будто год Со мной живет, Сидит не двигаясь часами. Сухой рукой укажет флягу, Я выпью, на кровать прилягу, Она присядет тут же рядом, И запоет, И обоймет, Шурша сереющим нарядом. С друзьями стал теперь в разводе, И не живу я на свободе. Не знаю, как уйти из круга: Всех гонит прочь В глухую ночь Моя ревнивая подруга. Лежу, лежу… душа пустеет. Рука в руке закостенеет. Сама тоска уйдет едва ли… И день за днем Живем, живем Как пленники в слепом подвале. 8 Аббат воскликнул: «Вы больны, Мое дитя, примите меры! Как чадо церкви, чадо веры, В своей вы жизни не вольны. Ведь не свободный вы мыслитель, Для вас воскрес и жив Спаситель!» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

1908–1910

Вожатый*

Случится все, что предназначено,

Вожатый нас ведет.

М. К<узмин>

I. Плод зреет*

«Мы в слепоте как будто не знаем…»*

Мы в слепоте как будто не знаем, Как тот родник, что бьется в нас, — Божественно неисчерпаем, Свежей и нежнее каждый раз. Печалью взвившись, спадает весельем… Глубже и чище родной исток… Ведь каждый день — душе новоселье, И каждый час — светлее чертог. Из сердца пригоршней беру я радость, К высоким брошу небесам Беспечной бедности святую сладость И все, что сделал, любя, я сам. Все тоньше, тоньше в эфирном горниле Синеют тучи над купами рощ, — И вдруг, как благость, к земле опустили Любовь, и радугу, и дождь. вернутьсявернутьсявернуться