«Нет, не зови меня, не пой, не улыбайся…»*

Нет, не зови меня, не пой, не улыбайся, Прелестный призрак новых дней! Кипящий юноша; стремись и ошибайся, Но я не стал ли холодней! Чем дале, тем быстрей сменяются виденья, А жизни быстрый круг — так мал. Кто знал погони пыл, полеты и паденья, Лишь призрак, призрак обнимал. О юность красная, смела твоя беспечность, Но память зеркала́ хранит, И в них увидишь ты минутной, хрупкой вечность И размагниченным магнит. Что для тебя найду? скажи, какой отплатой Отвечу я на зов небес? Но так пленителен твой глаз зеленоватый, И клоуна нос, и губ разрез! Так хочется обнять и нежно прикоснуться Бровей и щек, ресниц и век! Я спал до этих пор; пора, пора проснуться: Все — мимолетность, это — век. Слепая память, прочь, прочь зеркала обмана! Я знаю, призрак тот — живой: Я вижу в первый раз, горит впервые рана. Зови меня, зови! я твой!

«Я не знаю, не напрасно ль…»*

Я не знаю, не напрасно ль Повстречались мы в пути? Я не знаю, не опасно ль Нам вдвоем с тобой идти?   Я не знаю, стар иль молод   Тот, кто любит в сотый раз,   Но, восторженный, проколот   Светлой парой карих глаз. Лишь одно я знаю — даром Эта встреча не пройдет: Пораженное ударом, Сердце вздрогнет и падет.

«С какою-то странной силой…»*

С какою-то странной силой Владеют нами слова, И звук немилый иль милый, Как будто романа глава. «Маркиза» — пара в боскете И праздник ночной кругом. «Левкои» — в вечернем свете На Ниле приютный дом. Когда назовут вам волка — Сугробы, сумерки, зверь. Но слово одно: «треуголка» Владеет мною теперь. Конечно, тридцатые годы, И дальше: Пушкин, лицей, Но мне надоели моды И ветошь старых речей. И вижу совсем я другое: Я вижу вздернутый нос И Вас, то сидя, то стоя, Каким я Вас в сердце унес.

«Катались Вы на острова…»*

Катались Вы на острова, А я, я не катался. Нужны ль туманные слова Тому, кто догадался? Мы перстень ценим, не футляр, Ведь что нам до коробок? И у меня в груди пожар, Пускай я с виду робок. И я покорен, видит Бог, Катались Вы — не я же, Не пустите на свой порог, Пойду на это даже. Велите лезть на каланчу, Исполню повеленье. А что нелепо я молчу, Так это от волненья. Но пусть покорен я и глуп, Одно я знаю верно: Болтливых не закрою губ, Любя нелицемерно.

«Дождь моросит, темно и скучно…»*

Дождь моросит, темно и скучно, Смотрю в окно на телеграф. Хотел бы думать равнодушно, В уме неделю перебрав. Не такова моя натура: Спокойствие мне не дано, Как у больных температура, Скачу то в небо, то на дно. Во вторник (и без всякой лести) Я чувствовал такой подъем: У Юрочки сначала вместе, Потом в театре мы вдвоем. От середы и до субботы Я в заточенье заключен. Когда же невтерпеж забота, Звоню я робко в телефон. И не нарушил я традиций: Писал стихи, курил, вздыхал И время ваших репетиций «Презренной прозой» проклинал. У Вас в субботу ужин «шпажный», Наутро Вам стихи пришлю. Еще не сбросив хмель отважный, Прочтете Вы, что я люблю. Еще три дня. О, я прославлю Твой день, Архангел Михаил! В полтину свечку я поставлю, Чтоб он почаще приходил. Дождь моросит, но мне не скучно Смотреть в окно на телеграф, Сидеть не в силах равнодушно, В уме неделю перебрав.

«Как люблю я запах кожи…»*

Как люблю я запах кожи, Но люблю и запах жасмина. Между собой они не схожи, Но есть что-то общее между ними. Случайно, конечно, они соединились В моем воспоминанье, Но не равно ли у нас сердца бились Тогда, как и в любом преданьи? Вы помните улицу Calzajuoli И лавку сапожника Томазо? (Недавно это было, давно ли — Это не относится к рассказу). Я стоял, Вы ехали мимо, И из дверей пахло кожей; А в стакане, на полке хранима, Была ветка жасмина (жасмина, не розы). Прохожие шли попарно И меня толкали. Вы проехали, улыбнувшись, к Лунгарно, А собор от заката был алым. Ничего подобного теперь не случилось: Мы сидели рядом и были даже мало знакомы, Запаха жасмина в воздухе не носилось, И кругом стояли гарсоны. Никто никуда не ехал, небо не пылало, Его даже не было и видно. Но сердце помнило, сердце знало, И ему было сладостно и обидно. Но откуда вдруг запах кожи И легкое жасмина дуновенье? Разве и тогда было то же И чем-то похожи эти мгновенья? Во Флоренции мы не встречались: Ты там не был, тебе было тогда три года, Но ветки жасмина качались И в сердце была любовь и тревога. Я знаю, знаю! а ты, ты знаешь? Звезда мне рассекла сердце! Напрасно ты не понимаешь И просишь посыпать еще перца. Покажи мне твои глаза, не те ли? Нет, лицо твое совсем другое, Но близко стрелы прошелестели И лишили меня покоя. Так вот отчего эта сладость, Вот отчего улица Calzajuoli! Сердце, сердце, не близка ли радость, А давно ль ты собиралось умирать, давно ли? вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться