4. Тот

Поверим ли словам цыганки, — До самой смерти продрожим. А тот сидит в стеклянной банке, И моложав, и невредим. Сидит у столика и пишет, — Тут каждый Бердсли и Шекспир, — Апрельский ветер тюль колышет, Сиреневый трепещет мир, Звенят, звенят невыносимо Иголки, искры и вино, И ласточки просвищут мимо Американкою в окно. Измены здесь для примиренья, А примиренья для измен. Политональнейшее пенье От лаковых несется стен. Все кружится, и все на месте… Все близко так, и все поет, Отчетливо, как при Норд-Эсте, Прозрачно, словно жидкий мед… Куда пропал ты, беспечальный И чистый воздух медных скал? На Вознесенском дом скандальный Да пароходный тот нахал!

5. Ты / 2-ое

— Остановка здесь от часа до шести, А хотелось бы неделю провести. Словно зайчики зеркал,   Городок из моря встал,   Все каналы да плотины,   Со стадами луговины, —   Нет ни пропастей, ни скал. Кабачок стоит на самом берегу, Пароход я из окна устерегу. Только море, только высь.   По земле бы мне пройтись:   Что ни город — все чудесно,   Неизвестно и прелестно,   Только знай себе дивись! Если любишь, разве можно устоять? Это утро повторится ли опять? И галантна, и крепка   Стариковская рука.   Скрипнул блок. Пахнуло элем.   Чепуху сейчас замелем,   Не услышать нам свистка.

6. А я / 2-ое

Постучали еле слышно… Спичка чирк… шаги… глаза… Шепот… «Вася, осторожней: По домам идет обход». — Шпалер, шпалер… Брось за печку… — Гость?.. смывайтесь… разве пьян?.. — Черный ход еще не заперт, — Мина Карловна сидит. — Извиняюсь… не нарочно… Я и сам тому не рад… Я засыпаюсь, наверно, На Конюшенной налет. Ну, пока! — поцеловались… — Стой! и я с тобой. — Куда? — — Все равно! — А попадетесь? Укрывателю тюрьма.   Отчего же хриплый голос   Стал прозрачным и любимым,   Будто флейта заиграла   Из-за толстого стекла.   Отчего же эта нежность   Щеки серые покрыла,   Словно в сердце заключенной   Оставаться не могла?   Разве ты сидишь и пишешь,   Легче бабочки из шелка,   И причесан, и напудрен,   У апрельского стола? — Что же стали? — Кот-басила… Опрокинулось ведро. — Тише, черти! — Сердце бьется, Заливается свисток. — Значит, ты?.. — До самой смерти! — Улыбнулся в темноте. — Может, ждать совсем не долго, Но спасибо и на том. Тут калитка возле ямы… Проходной я знаю двор. Деньги есть? Аида на Остров. Там знакомый пароход. Паспортов у нас не спросят, А посадят прямо в трюм. Дней пяток поголодаем Вместе, милый человек!

7. Тот / 2-ое

Февральский радио поет Приволье молодости дальней, Натопленность кисейной спальной И межпланетный перелет. Перечит нежности начальной Воспоминаний праздный счет. Сереет снег, тончает лед, Не уберечь зимы венчальной! Хрусталь на прежнее стекло Воображенье налагает, Изменчивое так светло! Плывут вуали, воздух тает… И сонный вой гавайских труб Напоминает трепет губ.

8. Луна / 2-ое

Луна! Где встретились!.. сквозь люки Ты беспрепятственно глядишь, Как будто фокусника трюки, Что из цилиндра тянет мышь. Тебе милей была бы урна, Руины, жалостный пейзаж! А мы устроились недурно, Забравшись за чужой багаж! Все спит; попахивает дегтем, Мочалой прелой от рогож… И вдруг, как у Рэнбо, под ногтем Торжественная щелкнет вошь. И нам тепло, и не темно нам, Уютно. Качки нет следа. По фантастическим законам Не вспоминается еда — Сосед храпит. Луна свободно Его ласкает как угодно, И сладострастна, и чиста, Во всевозможные места. Я не ревнив к такому горю: Ведь стоит руку протянуть — И я с луной легко поспорю На деле, а не как-нибудь! Вдруг… Как?.. смотрю, смотрю… черты Чужие вовсе… Разве ты Таким и был? И нос, и рот… Он у того совсем не тот. Зачем же голод, трюм и море, Зубов нечищенных оскал? Ужели злых фантасмагорий, Луна, игрушкою я стал? Но так доверчиво дыханье И грудь худая так тепла, Что в темном, горестном лобзаньи Я забываю все дотла.