ЗИГФРИД СЭССУН

(1886–1967)

САМОУБИЙСТВО В ОКОПАХ

Я одного солдата знал, Он был веселый зубоскал, И ночью в крепком сне храпел, А утром с жаворонком пел. Зимой, застряв в грязи траншей, Без рома, среди крыс и вшей, Он пулю в лоб себе пустил. Никто о нем не говорил. О вы, бегущие толпой Приветствовать военный строй, Не дай вам Бог попасть в тот ад, Где молодость и смех громят.

МЕМОРИАЛЬНАЯ ДОСКА

Сквайр гнал меня угрозою и лаской На фронт (при лорде Дарби). Там сквозь ад (У Пашендейля) брел я с перевязки Хромая, в свой окоп, как вдруг снаряд В настил мостков ударил, и я в смрад И грязь упал и сгинул в жиже вязкой. Сквайр за обедней видит на стене Мерцающее позолотой имя, «Пал смертью славных» — это обо мне. Оно стоит всех ниже под другими: Два года мучаясь в страде кровавой Во Франции за сквайра дрался я; Был в отпуске, и вот судьба моя — Какой еще желать мне большей славы?

РОЙ КЭМПБЕЛЛ

(1902–1957)

ЗУЛУСКА

Когда поля на зное мреют звонко И бронзу кожи обливает пот, Мотыгу отшвырнув, она ребенка От мух жужжащих со спины берет. И в тень несет, что разливают терны, На тельце — от клещей пурпурный блеск, И под ее ногтями волос черный Шлет электрических разрядов треск. И ротик на сосок ее намотан, И по-щенячьи чмокает слегка; Она струит в него свою дремоту, Как в камышах широкая река. Он впитывает всё, что в ней разъялось, — Неукротимый зной пустынь глухих, Племен разбитых скованную ярость И величавую угрюмость их. А мать над ним склоняется, маяча, Как над деревней дремлющей гора, Как туча, урожай из мглы горячей Несущая в разливе серебра.

ТЕОЛОГИЯ ПАВИАНА БОНГВИ

Луну, как я, встречая, вой, — Вот мудрость обезьян: Бог, мне придавший образ свой, — Великий Павиан. Он искривляет лик луны, Сгибает веток сеть, И небеса ему даны, Чтоб прыгать и висеть. Качаясь в голубой глуши, Свивая дивный хвост, Для услаждения Души Грызет он зерна звезд. Меня возьмет Он в смертный миг К себе из естества, Чтоб до конца я Зло постиг И Ловкость Божества.

Л.А.Озерова

МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ: ТАЙНА МОЛЧАНИЯ[6]

Эта книга — открытие. Для большинства читателей — открытие имени, им не известного. Но это открытие и для тех, кто знает творчество Михаила Зенкевича, но, оказывается, лишь частично и неполно. Так случилось, что большая часть стихотворении этого поэта и вся проза при жизни не были напечатаны. Литературное наследие Михаила Зенкевича бережно хранилось его семьей: женой — Александрой Николаевной, ныне покойной, а также сыном — Евгением Михайловичем и внуком — Сергеем Евгеньевичем.

Даже те любители и знатоки поэзии, которые читали первую и самую знаменитую книгу стихов Михаила Зенкевича — «Дикая порфира» и позднейшие скупо представленные сборники «избранного», удивятся обилию произведений, не опубликованных при жизни автора. В Содержании они отмечены звездочками. Корпус этих «новых» сочинений весьма многозвезден и многозначен.

Вполне закономерен читательский недоуменный вопрос: в чем причины такого долговременного молчания поэта, такой поздней публикации произведений в стихах и прозе, лежавших под спудом более полувека? Ответить на этот вопрос можно, только познакомившись с судьбой поэта и произведениями, ее отразившими, а также с эпохой, в которую жил и творил поэт.

Есть по меньшей мере две причины, объясняющие молчание творца.

Первая. Некоторое, притом небольшое, число произведений не были своеврем. енно опубликованы свободной волей автора: он был не до конца ими доволен или вовсе недоволен и продолжал работу над их совершенствованием. Возможно, он готов был напечатать завершенные стихи, но наступили иные времена. И в этих «иных временах» — вторая и главная причина последующего молчания. Новые произведения рождались, но их нельзя было публиковать по цензурным условиям. Власть предержащие в государстве и в литературе не забыли, что Михаил Зенкевич — друг Гумилева, Ахматовой, Мандельштама, Нарбута… Эти имена и представляемый ими акмеизм как литературное течение были запрещены и загнаны в «зону» презрения и в лучшем случае не упоминались. Все это самым прямым и непосредственным образом отразилось на творческой судьбе Михаила Зенкевича. Он стал свидетелем трагического конца многих своих сверстников, друзей, соратников, современников, разгрома «Серапионовых братьев», «Перевала» и других литературных групп и объединений, объявленных враждебными советской власти. Михаил Зенкевич, чудом избежав тюрьмы и ссылки, тем не менее не избежал мучительных лет напряженного ожидания расправы, державного проклятия, слежки, негласной опалы. Он был обречен, как и многие другие, на молчание и работу для ящиков письменного стола. Поэт томился, жил в постоянном предчувствии катастрофы, и, надо полагать, немало его рукописей исповедального характера были уничтожены.

Судьба сохранила Михаила Зенкевича для творчества, для «звуков сладких и молитв», по слову Пушкина. Человек чести, он был горд, не угодничал, не прислуживал и жил, трудясь во благо культуры, как мастер-предтеча, хранитель тайн высоко почитаемой литературной традиции русской поэзии.

Последний поэт поколения акмеистов Михаил Зенкевич замыкает собой им же самим физически продленный Серебряный век. Даже в условиях тоталитарного режима поэт не переставал создавать стихи и прозу, хотя для интеллигентной публики его имя связывалось в основном с переводческой деятельностью, и прежде всего с открытием поэзии Америки для русского читателя.

И вот — всему приходит срок! — читатель наконец впервые открывает полноценный том сочинений Михаила Александровича Зенкевича — обильный материал для суждений о его творческом пути и вместе с тем о русской литературе примерно шести с лишним десятилетий нашего, двадцатого века.

вернуться

6

Из книги  Зенкевич М. А. Сказочная эра: Стихотворения. Повесть. Беллетристические мемуары/Сост., подготовка текстов, прим., краткая биохроника С. Е. Зенкевича;

Вступ. ст. Л. А. Озерова. — М.: Школа-Пресс, 1994.— 688 с. (Серия «Круг чтения: школьная программа»). ISBN 5-88527-075-9