(Жирным шрифтом выделены парные согласования, курсивом отмечены более сложные).

Художественный эффект предельно усилен за счёт увеличения и нарастания динамики к концу стихотворения. Сначала идут два парных согласованных звукосочетания. Во второй строфе уже идут тройные; на первой половине третьей строфы — возвращение к парным уравновешивается четвёркой словосочетания во второй половине. Четвёртая, пятая и начало шестой строфы проходят в тройных словосочетаниях. И перебив в начале шестой сменяется сложным, поистине симфоническим пятерным crescendo в последней строфе, законченной тройной фигурой — сквозь зубы. Это же стихотворение интересно близостью отдельных образов к «Шагам Командора» («Горестней сердца…» написано 28 апреля 1916 г., а 17 октября, как указывалось выше, Зоргенфрей просит Блока посвятит ему «Шаги Командора»). Ср.: «Тяжкий плотный занавес у входа» — «сквозь плотные пологи ночи мерной и тяжкой струёй», «в снежной мгле поёт рожок» — «яростно взвоет рожок», «ночь мутна» — «мутные пятна огней», «утреннем тумане» — «утреннем свете», а также темы пустоты, холода, зеркал, огней мотора, боя часов, тяжести, рассвета, бледности, смерти за сценой и т. д.

Строки, не несущие в себе перекликающихся словосочетаний, играют роль как бы нервной и дыхательной разрядки. К концу стиха нефункционирующих строк уже почти не остаётся; прихотливый узор звукописи пронизывает всё стихотворение сверху донизу.

Сатирическое стихотворение «Был как все другие…» (1913) — гротескный портрет либерального интеллигента, он «ждёт реформ», «как и все другие либералы, просто так с подругою живёт». О нём после его смерти «заметку тиснет “Речь”» и будет «лития особая, другая и особый либеральный поп». Здесь же болезненная «Чёрная магия», античная реминисценция «Терсит» и напоминающее «Стихи о России» Блока «Пытал на глухом бездорожье…»

Грызёт и скребётся у щели, И точит кору, не спеша, И в скользком, отверженном теле Ликует живая душа.

Из стихов послереволюционного цикла особо выделяются три стихотворения, наиболее сильные и оригинальные и отразившие в то же время то, что сам Зоргенфрей назвал в «Воспоминаниях о Блоке» «сетованиями обывательского свойства». Таково стихотворение «Над Невой», написанное в бойком раёшном и отчасти даже маршевом ритме, близком «Двенадцати» и иронически контрастирующем с мрачной картиной опустевшего, разрушенного Гражданской войной зимнего Петрограда:

Крест вздымая над колонной, Смотрит ангел окрылённый На забытые дворцы, На разбитые торцы.

Затем возникает образ Петра — одновременно библейского и исторического, как символ отречения от прошлого, разрыва с ним. Ритмический перебив окончательно переводит повествование в план фантастического гротеска:

— Что сегодня, гражданин, На обед? Прикреплялись, гражданин. Или нет? — Я сегодня, гражданин. Плохо спал. Душу я на керосин Обменял.

В этих стихах происходит синтез трёх стихий, ранее присутствовавших в творчестве Зоргенфрея раздельно: лирической, сатирической и фантастической («Санкт-Петербург»). Появляются и какие-то новые стилистические моменты. Более спокойные эпические тона — в следующем стихотворении, отразившем начало НЭП’а:

Ещё скрежещет старый мир, И мать еще о сыне плачет, И обносившийся жуир Ещё последний смокинг прячет, А уж над сетью невских вод, Где тишь — ни шелеста, ни стука — Всесветным заревом встаёт Всепомрачающая скука. Кривит зевотою уста Трибуна, мечущего громы, В извивах зыбкого хвоста Струится сплетнею знакомой, Пестрит мазками за окном, Где мир, и Врангель, и Антанта, И стынет масляным пятном На бледном лике спекулянта…

Последнее стихотворение сборника — «Вот и всё…» — один из вариантов эпитафии самому себе. Другой, неопубликованный — «Умер и иду сейчас за гробом…» — хранится в архиве М. Шкапской. Приведём его здесь:

Умер и иду сейчас за гробом — Сам за гробом собственным иду — То ныряя, лёжа по сугробам, То соображая на ходу — Как теперь свести концы с концами? Тяжела ты, смертная стезя, — Сто мильонов надо бы с чаями, — Даже больше — а не дать нельзя. Трудно умирать нам, бедным людям, Что имел — то обменял давно. Взять аванс под книгу «Все там будем?» Кто же даст покойнику? — Смешно! Дождь-то как по крыше колошматит. Мародеры! Семь мильонов крест! Напишу-ка в «Правду» — пусть прохватят Всероссийский похоронный трест. Холодно. Пронизаны ознобом, Понемногу разбрелись друзья, Вот теперь нас двое — я за гробом, И в гробу покойник — тоже я. Всё ещё не видно Митрофанья. Вот Сенная. Вот Юсупов сад Надо торопиться. Отпеванье Ровно в шесть. А вечером — доклад.

Из периода после «Страстной Субботы» нам известно лишь несколько произведений Зоргенфрея. Это — «Воспоминание» — большое по объёму, посвященное безрадостным воспоминаниям детства[43], шуточное стихотворение «Сид», адресованное собаке, и, наконец, незаконченное стихотворение 1925 года, где, видимо, действует трансформированный пушкинский Герман (оба последних произведения хранятся у вдовы поэта). Приводим его:

Герман

От утреннего режущего света В глазах темно. И вижу наяву Такое же удушливое лето, Такую же пустынную Неву. Канал, решётка, ветхие колонны. Вот здесь, сюда! Мне этот дом знаком. Но вдруг опять: трамвай идёт бессонный, И очередь стоит за молоком. Не хорошо. Без крова, без работы, Без родины. И время мне судья. ……………………………………

Это — очень характерные для Зоргенфрея стихи. Чувство бесперспективности, безродности и бездомности, выпадения из времени в какой-то мере пронизывает всю его поэзию. Можно предполагать, что поражение революции 1905 г., с которой он связывал большие надежды, навсегда надломило его, и он уже как-то так и не смог оправиться в дальнейшем, воспринимая всё окружающее в мрачном, пессимистическом, «похоронном» аспекте. И, вместе с тем, Зоргенфрея никогда не покидала вера в лучшее счастливое будущее родины, России, патриотическое чувство стихийной спаянности с нею. В его автобиографии 1924 г. есть такие строки о родине:

вернуться

43

РО ИРЛИ, р. 1, оп. 10, ед. хр. 43.