* * *

Запропали где-то ключи, а больше ничего не случилось. Чей-то кот нагадил под дверь, а больше ничего не случилось. Обозвали дурой в метро, а больше ничего не случилось. На ботинке лопнул шнурок, и больше ничего не случилось. За зимой явилась весна, но больше ничего не случилось. Без причин распухла десна, но больше ничего не случилось. Если можешь, цепь оборви, назови последствий причину — просто не случилось любви, значит, ничего не случилось…

* * *

Повезло всаднику без головы: ему не морочат голову соседи, и начальство не устраивает                            головомоек. Он не теряет голову от любви                                      и горя, у него не болит голова от забот… И при этом, он ещё и путешествует…

* * *

Гололедица облила акации прозрачным леденцовым скафандром. Город звенит, хрустит и боится — дворники солят тротуары, тротуары просаливают прохожих, прохожие роняют солёные словечки, которые падают отвесно и превращаются в соль земли русской, упакованную в серый картон, выданную красноруким дворникам, рассыпанную по тротуарам, разъедающую ботинки прохожих, которые роняют соленые словечки, потому что всё равно скользко.

* * *

Баллистика есть точная наука. Когда в твоих руках согнётся луком упругий стан, и к тёмным небесам закинутся грудей боеголовки, прошу тебя: не божьею коровкой, но мужем выступай! И за тобой останется сладчайшая победа!.. «Будь же стратегом, Лебедь!» — просит Леда, но Он опять под властью Ганимеда, вчерашних сплетен, сытного обеда — и не готов вести священный бой…

* * *

Когда до сна какой-то краткий час, бывает так: нашарю вдруг пятак, оглаженный бессчётностью касаний, потёртый и заношенный в кармане, для верности прищурю правый глаз и — как влеплю в орлянку сам-на-сам! И выиграет правая у левой рука, но всё равно не станет драться, не скажет «Нам давно пора расстаться!», не сложит тихий кукиш за спиной, сообразуясь, верно, с головой — хоть глупой — но одной.

* * *

У грека негреческий профиль — такая беда! Потомок Ахилла прохожим суёт лотерею, дрожат у причалов, как в оные годы суда, и дико растут апельсины вдоль улиц Пирея… А я строю горку из косточек синих маслин, тяну потихоньку из крохотной чашечки кофе, решая в уме с ударением: эллин — эллин? Хоть это неважно — у грека негреческий профиль.

* * *

Озабоченной мухой, бодающей тупо стекло, деловым паучком, отрезающим мухе пути, домработницей Тоней, уверенной, что истекло время жизни пустых насекомых, и надо мести паутину со стен, а нахалку прихлопнуть к окну пожелтелой газетой, свистящей и жесткой, как кнут, — кем я стану, когда, отбоярив земную вину, из иных измерений меня в эту точку вернут?

ЖЕНЬКЕ

Халвою и серой пропах — с улыбкой на странных губах, всегдашним изгибом: о, чья-то погибель! И чья-то надежда и страх!.. Из почки, из точки, из споры, из — даже не на спор — но ссоры — осколок зеркальный мне — каменной, скальной, бегущей от всяких повторов, ты выпал! Козырная карта! Кому?! Безголовой, азартной! До линий руки отраженьем, до вдоха, до века суженья!.. …О, бедные матери Спарты!

* * *

Как бисер низалась Держава тысячу горьких лет — бранила, хранила, держала, любила, растила, сажала, до судорог раздражала, но всё же была Державой тысячу гордых лет…

* * *

Противен день, как спущенный чулок, Неряшеством дождливых серых стрелок… Когда в порядке был бы потолок, Я на него часами бы смотрела… Когда б не ветер, вышла б побродить В бензиновой и прочей градской вони… Когда бы огород не городить, Зашла бы к вам без всяких церемоний. Без удивлений («Раз пришла — сиди!») Вы б разобрали спутанные пряди, Поправили бы брошку на груди И что-нибудь ещё в моем наряде… И стал бы так неважен разговор, Как правила деления для Леды И, размыкая бублик — нудный тор, — День обратился б в штопор Архимеда, И красное вино из сулеи, Не иссякая, стало б литься, литься… …Но даме из порядочной семьи От скуки должно только удавиться!..