2 Терзаем я утраченными днями, и тленом тянет воздух неродной. Я сжал в алмаз невыплаканный зной, я духом стал прозрачный и упрямый. Но сны меня касаются краями орлиных крыл, — и снова, в час ночной, Нева чернеет, вздутая весной, и дышит маслянистыми огнями. Гранит шероховат. Внизу вода чуть хлюпает под баржами, когда к их мерному прислушаешься тренью. Вот ветерок возник по волшебству, — и с островов как будто бы сиренью повеяло… Прошедшим я живу. <24 августа 1924> 3 Повеяло прошедшим… Я живу там… далеко… в какой-то тьме певучей… Под аркою мелькает луч пловучий, — плеснув веслом, выходит на Неву. Гиганты ждут… Один склонил главу, всё подпирая мраморные тучи. Их четверо. Изгиб локтей могучий звездистую пронзает синеву. Чего им ждать? Что под мостами плещет? Какая сила в воздухе трепещет, проносится?.. О чем мне шепчет Бог? Мы странствуем, — а дух стоит на страже единый путь — и множество дорог; тьма горестей — и стон один: когда же? <24 августа 1924>

336. «Отдалась необычайно…»{*}

Отдалась необычайно на крыле тупом и плоском исполинского Бехштайна, и живая наша тайна в глубине под черным лоском глухо струны колебала. Это было после бала, — и, подобные полоскам густо вытканной гуаши, лунные лучи во мраке отражались в черном лаке, и глухие вопли наши упоительно пронзали бездны струнные Бехштайна, нас принявшего случайно после бала, в темном зале… <24 сентября 1924>

337–339. ТРИ ШАХМАТНЫХ СОНЕТА{*}

1 В ходах ладьи — ямбический размер, в ходах слона — анапест. Полутанец, полурасчет — вот шахматы. От пьяниц в кофейне шум, от дыма воздух сер. Там Филидор сражался и Дюсер. Теперь сидят — бровастый, злой испанец и гном в очках. Ложится странный глянец на жилы рук, а взгляд — как у химер. Вперед ладья прошла стопами ямба. Потом опять — раздумие. «Карамба, сдавайтесь же!» Но медлит тихий гном. И вот толкнул ногтями цвета йода фигуру. Так! Он жертвует слоном: волшебный шах и мат в четыре хода. <30 ноября 1924> 2 Движенья рифм и танцовщиц крылатых есть в шахматной задаче. Посмотри: тут белых семь, а черных только три на световых и сумрачных квадратах. Чернеет ферзь между коней горбатых, и пешки в ночь впились, как янтари. Решенья ждут и слуги, и цари в резных венцах и высеченных латах. Звездообразны каверзы ферзя. Дразнящая, узорная стезя уводит мысль, — и снова ум во мраке. Но фея рифм — на шахматной доске является, отблескивая в лаке, и — легкая — взлетает на носке. <30 ноября 1924> 3 Я не писал законного сонета, хоть в тополях не спали соловьи, — но, трогая то пешки, то ладьи, придумывал задачу до рассвета. И заключил в узор ее ответа всю нашу ночь, все возгласы твои, и тень ветвей, и яркие струи текучих звезд, и мастерство поэта. Я думаю, испанец мой, и гном, и Филидор — в порядке кружевном скупых фигур, играющих согласно, — увидят все, — что льется лунный свет, что я люблю восторженно и ясно, что на доске составил я сонет. <30 ноября 1924>

340. К РОДИНЕ{*}

Ночь дана, чтоб думать и курить и сквозь дым с тобою говорить. Хорошо… Пошуркивает мышь, много звезд в окне и много крыш. Кость в груди нащупываю я: родина, вот эта кость — твоя. Воздух твой, вошедший в грудь мою, я тебе стихами отдаю. Синей ночью рдяная ладонь охраняла вербный твой огонь. И тоскуют впадины ступней по земле пронзительной твоей. Так всё тело — только образ твой, и душа — как небо над Невой. Покурю и лягу, и засну, и твою почувствую весну: угол дома, памятный дубок, граблями расчесанный песок. <25 декабря 1924> вернутьсявернутьсявернуться