321. «Как жадно, затая дыханье…»{*}

Как жадно, затая дыханье, склоня колена и плеча, напьюсь я хладного сверканья из придорожного ключа. И, запыленный и счастливый, лениво развяжу в тени евангелической оливы сандалий узкие ремни. Под той оливой, при дороге, бродячей радуясь судьбе, без удивленья, без тревоги, быть может, вспомню о тебе. И, пеньем дум моих влекома, в лазури лиловатой дня, в знакомом платье незнакома, пройдешь ты, не узнав меня. 15 июня 1923

322. ОЛЕНЬ{*}

Слова — мучительные трубы, гремящие в глухом лесу, — следят, перекликаясь грубо, куда я пламя пронесу. Но что мне лай Дианы жадной, ловитвы топот и полет? Моя душа — огонь громадный — псов обезумевших стряхнет! Стряхнет — и по стезе горящей промчится, распахнув рога, сквозь черные ночные чащи на огненные берега! <23 сентября 1923>

323. «Из мира уползли — и ноют на луне…»{*}

Из мира уползли — и ноют на луне          шарманщики воспоминаний… Кто входит? Муза, ты? Нет, не садись ко мне:          я только пасмурный изгнанник. Полжизни — тут, в столе; шуршит она в руках;          тетради трогаю, хрустящий клин веера, стихи — души певучий прах, —          и грудью задвигаю ящик… И вот уходит всё, и я — в тенях ночных,          и прошлое горит неяро, как в черепе сквозном, в провалах костяных          зажженный восковой огарок… И ланнеровский вальс не может заглушить…          Откуда?.. Уходи… Не надо… Как были хороши… Мне лепестков не сшить,          а тлен цветочный сладок, сладок… Не говори со мной в такие вечера,          в часы томленья и тумана, Когда мне чудится невнятная игра          ушедших на луну шарманок… 18 ноября 1923

324. «Я Индией невидимой владею…»{*}

Я Индией невидимой владею:     приди под синеву мою. Я прикажу нагому чародею     в запястье обратить змею. Тебе, неописуемой царевне,     отдам за поцелуй Цейлон, а за любовь — весь мой роскошный, древний,     тяжелозвездный небосклон. Павлин и барс мой, бархатно-горящий,     тоскуют; и кругом дворца шумят, как ливни, пальмовые чащи,     все ждем мы твоего лица. Дам серьги — два стекающих рассвета,     дам сердце — из моей груди. Я царь, и если ты не веришь в это,     не верь, но всё равно, приди! 7 декабря 1923

325. РОЖДЕСТВО{*}

Свеча прозрачная мигает. В окно синеет Рождество. Где ты живешь? Где пробегает дыханье платья твоего? И у шарахнувшейся двери какого гостя средь гостей встречают бархатные перья твоих стремительных бровей? А помнишь — той зимой старинной, — как жадно ты меня ждала, как елка выросла в гостиной и лапой в зеркало вросла. На лесенке, чуть прикасаясь рукою к моему плечу, другую тянешь, зажигая свечу на ветке об свечу. Горят под золотистым газом лучи раскинутых ключиц, а елка — в дымчатых алмазах, в дрожанье льющихся зарниц. И спрыгиваешь со ступени — как бы вдоль сердца моего, — и я один… Мигают тени. В окно синеет Рожество. Свеча сияющая плачет, и уменьшенный образ твой течет жемчужиной горячей, жемчужиною восковой. <25 декабря 1923>

326. КУБЫ{*}

Сложим крылья наших видений. Ночь. Друг на друга дома углами валятся. Перешиблены тени. Фонарь — сломанное пламя. В комнате деревянный ветер косит мебель. Зеркалу удержать трудно стол, апельсины на подносе. И лицо мое изумрудно. Ты — в черном платье, полет, поэма черных углов в этом мире пестром. Упираешься, траурная теорема, в потолок коленом острым. В этом мире страшном, не нашем, Боже, буквы жизни и целые строки наборщики переставили. Сложим крылья, мой ангел высокий. <9 марта 1924> вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться