287. РОССИЯ{*}

Под окном моим, ночью, на улице, — да на улице города чуждого, — под окном, и в углу, в каждой комнате, — в каждой комнате, — да неприветливой, — наяву и во сне, — словно в зеркале отраженье свечей многоликое, — передо мною, за мною, — повсюду ты, ах, повсюду стоишь, незабвенная! Все мы — странники, нищие, гордые: и цари-то и голь перекатная… — заклинаем тебя, заклинаем мы: где ты, лютая, где ты, любовная? Отзовись! — Но молчишь ты, далекая, — и глаза твои странникам чудятся, — то лучистые, то затемненные, как вода в полдень солнечно-ветряный… А теперь ты печально потупилась, одинокая ты, одинокая! Скоро ль сын твой вернется из сумрака, и возьмет тебя ласково за плечи, и, безмолвно, глаза твои бедные поцелуем откроет таинственным? Ты потупилась, жалкая, чудная, — и душа твоя — нива несжатая: наклоняйтесь, колосья незримые, — думы кроткие, думы великие! Где же серп? Он — в забытой часовенке; на иконе, туманной как облако, — он белеет над ликом Спасителя… Где же серп? Он в неведомом озере в новолунье сияет, закинутый… Ты потупилась, милая, милая! Холодеешь в тумане мучительном; твои руки бессильные светятся, словно снежные ветви, недвижные… Ах, летите, звените, весенники! Да заплещут в лазури заплаканной ветви яблони, яблони белые!.. Под окном моим, ночью, на улице, — в моем сердце певучем и жалобном, — за горами, за тучами, за морем, — ты стоишь, о моя несравненная!.. Опечалена вестью пылающей, расклубившейся мглою обвеяна, одинока, поругана многими, — но родимая, но неизменная!.. <Ноябрь 1922>

288. СНЕЖНАЯ НОЧЬ{*}

Как призрак я иду, и реет в тишине          такая тающая нега — что словно спишь в раю и чувствуешь во сне          порханье ангельского снега. Как поцелуи губ незримых и немых,          снежинки на ресницах тают. Иду, и фонари в провалах кружевных          слезами смутными блистают. Ночь легкая, целуй, ночь медленная, лей          сладчайший снег зимы Господней, — да светится душа во мраке всё белей,          и чем белей — тем превосходней. Так, ночью, в вышине воздушной бытия,          сквозь некий трепет слепо-нежный, навстречу призракам встает душа моя,          проникшись благодати снежной. <3 декабря 1922>

289. НЕВЕСТА РЫЦАРЯ{*}

Жду рыцаря, жду юного Ивэйна, и с башни вдаль гляжу я ввечеру. Мои шелка вздыхают легковейно, и огневеет сердце на ветру. Твой светлый конь и звон его крылатый в пыли цветной мне снится с вышины. Твои ли там поблескивают латы иль блеска слез глаза мои полны? Я о тебе слыхала от трувэра, о странствиях, о приступах святых. Я ведаю, что истинная вера душистей роз и сумерек моих. Ты нежен был, — а нежность так жестока! Одна, горю в вечерней вышине. В блистанье битв, у белых стен Востока, таишь любовь учтивую ко мне. Но возвратись… Пускай твоя кольчуга сомнет мою девическую грудь… Я жду, Ивэйн, не призрачного друга, — я жду того, с кем сладостно уснуть. <3 декабря 1922>

290. ПЕГАС{*}

Гляди: вон там, на той скале, — Пегас! Да, это он, сияющий и бурный! Приветствуй эти горы. День погас, а ночи нет… Приветствуй час пурпурный. Над крутизной огромный белый конь, как лебедь, плещет белыми крылами, — и вот взвился, и в тучи, над скалами, плеснул копыт серебряный огонь. Ударил в них, прожег одну, другую и в исступленном пурпуре исчез. Настала ночь. Нет мира, нет небес, — всё — только ночь. Приветствуй ночь нагую. Вглядись в нее: копыта след крутой узнай в звезде, упавшей молчаливо. И Млечный Путь плывет над темнотой воздушною распущенною гривой. <6 декабря 1922>

291. ВОЛЧОНОК{*}

Один, в рождественскую ночь, скулит и ежится волчонок желтоглазый. В седом лесу лиловый свет разлит,      на пухлых елочках алмазы. Мерцают звезды на ковре небес, мерцая, ангелам щекочут пятки. Взъерошенный волчонок ждет чудес,      а лес молчит, седой и гладкий. Но ангелы в обителях своих все ходят и советуются тихо, и вот один прикинулся из них      большой пушистою волчихой. И к нежным волочащимся сосцам зверек припал, пыхтя и жмурясь жадно. Волчонку, елкам, звездным небесам —      всем было в эту ночь отрадно. 8 декабря 1922 вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться