222. «Слоняюсь переулками без цели…»{*}

Слоняюсь переулками без цели, прислушиваюсь к древним временам: при Цезаре цикады те же пели и то же солнце стлалось по стенам. Поет платан, и ствол в пятнистом блеске; поет лавчонка; можно отстранить легко звенящий бисер занавески: поет портной, вытягивая нить. И женщина у круглого фонтана поет, полощет синее белье, и пятнами ложится тень платана на камни, на корзину, на нее. Как хорошо в звенящем мире этом, скользя плечом вдоль меловых оград, быть русским заблудившимся поэтом средь лепета латинского цикад! 19 августа 1923; Солье-Пон

223. СНЫ{*}

Странствуя, ночуя у чужих, я гляжу на спутников моих,     я ловлю их говор тусклый. Роковых я требую примет: кто увидит родину, кто нет,     кто уснет в земле нерусской? Если б знать. Ведь странникам даны только сны о родине, а сны     ничего не переменят. Что таить — случается и мне видеть сны счастливые: во сне     я со станции в именье еду, не могу сидеть, стою в тарантасе тряском, узнаю     все толчки весенних рытвин, еду, с непокрытой головой, белый, что платок твой, и с душой,     слишком полной для молитвы. Господи, я требую примет: кто увидит родину, кто нет,     кто уснет в земле нерусской. Если б знать. За годом валит год, даже тем, кто верует и ждет,     даже мне бывает грустно. Только сон утешит иногда. Не на области и города,     не на волости и села, вся Россия делится на сны, что несметным странникам даны     на чужбине, ночью долгой. 22 июля 1926

224. КОМНАТА{*}

Вот комната. Еще полуживая, но оживет до завтрашнего дня. Зеркальный шкап глядит, не узнавая, как ясное безумье, на меня. В который раз выкладываю вещи, знакомлюсь вновь с причудами ключей; и медленно вся комната трепещет, и медленно становится моей. Совершено. Всё призвано к участью в моем существованье, каждый звук: скрип ящика, своею доброй пастью пласты белья берущего из рук. И рамы, запирающейся плохо, стук по ночам — отмщенье за сквозняк; возня мышей, их карликовый грохот, и чей-то приближающийся шаг: он никогда не подойдет вплотную; как на воде за кругом круг, идет и пропадает, и опять я чую, как он вздохнул и двинулся вперед. Включаю свет. Всё тихо. На перину свет падает малиновым холмом. Всё хорошо. И скоро я покину вот эту комнату и этот дом. Я много знал таких покорных комнат, но пригляжусь, и грустно станет мне: никто здесь не полюбит, не запомнит старательных узоров на стене. Сухую акварельную картину и лампу в старом платьице сквозном забуду сам, когда и я покину вот эту комнату и этот дом. В другой пойду: опять однообразность обоев, то же кресло у окна… Но грустно мне: чем незаметней разность, тем, может быть, божественней она. И может быть, когда похолодеем и в голый рай из жизни перейдем, забывчивость земную пожалеем, не зная, чем обставить новый дом… 22 июня 1926

225. МАТЬ{*}

Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив, спускается толпа, виясь между олив,        подобно медленному змию; и матери глядят, как под гору, в туман увещевающий уводит Иоанн        седую, страшную Марию. Уложит спать ее и сам приляжет он и будет до утра подслушивать сквозь сон        ее рыданья и томленье. Что, если у нее остался бы Христос, и плотничал, и пел? Что, если этих слез        не стоит наше искупленье? Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен; у гроба, в третий день, виденье встретит жен,        вотще купивших ароматы; светящуюся плоть ощупает Фома; от веянья чудес земля сойдет с ума,        и будут многие распяты. Мария, что тебе до бреда рыбарей! Неосязаемо над горестью твоей        дни проплывают, и ни в третий, ни в сотый, никогда не вспрянет Он на зов, твой смуглый первенец, лепивший воробьев        на солнцепеке, в Назарете. <19 апреля> 1925; Берлин вернутьсявернутьсявернутьсявернуться