7. РЕЧНАЯ ЛИЛИЯ На лодке выцветшей — вдвоем — меж камышей мы проплываем. Я вялым двигаю веслом, ты наклоняешься над краем. И зеленеет глубина, и в лени влаги появленье илеи — белой, как луна, — встречаешь всхлипом восхищенья… 1919 8. В ЛЕСУ Шептала, запрокинув лик, ты о разлуке предстоящей, — а я глядел, как бился блик на дне шушукающей чащи; как — в дымке — ландыша душа дышала и как с тонкой ношей полз муравей, домой спеша, — такой решительный, хороший… 1919 9. ВДОХНОВЕНЬЕ Когда-то чудо видел я; передаю созвучьям ныне то чудо, — но душа моя — как птица белая на льдине, и хоть горит мой стих живой, мне чуждо самому волненье. Я скован. Холод заревой кругом. И это — вдохновенье… 1919 10. LA MORTE DE ARTHUR[3]{*} Всё, что я видел, но забыл, ты, сказка гулкая, напомни; да: робким рыцарем я был — и пряжка резала плечо мне. Да. Злая встреча у ручья — в тот вечер шелково-зеленый. Кольчуги вражьей чешуя, и конь под траурной попоной. 16 декабря 1919 11. DÈCADENCE Там — говорят — бои, гроза… А в Риме сумеречном, — тонко подкрасив грустные глаза, — стихи расплескиваю звонко. Но завтра… сердца стебелек я обнажу; из нежной раны — в воде надушенной — дымок возникнет матово-румяный… 1919 12. КРЕСТОНОСЦЫ{*} Когда мы встали пред врагом, под белоснежными стенами, и стрелы взвизгнули кругом, — Христос явился между нами. Взглянул — и стрелы на лету в цветы и в звезды превратились и роем радостным Христу на плечи плавно опустились. 1919 13. КИМОНО Дыханье веера, цветы, в янтарном небе месяц узкий… Зевая, спрашиваешь ты, как слово «happiness»[4] по-русски. А в тучках нежность хризантем, и для друзей я отмечаю, что месяц тающий — совсем — лимона ломтик в чашке чаю. 1919 14. MERETRIX[5] Твой крест печальный — красота, твоя Голгофа — наслажденье. Скользишь, безвольна и чиста, из сновиденья в сновиденье; не изменяя чистоте своей таинственной, — кому бы ни улыбались в темноте твои затравленные губы. 1919 15. ДОСТОЕВСКИЙ Тоскуя в мире, как в аду, — уродлив, судорожно-светел, — в своем пророческом бреду он век наш бедственный наметил. Услыша вопль его ночной, подумал Бог: ужель возможно, что всё дарованное Мной так страшно было бы и сложно? 1919 16. АЭРОПЛАН Скользнув по стоптанной траве, взвился он звучно, без усилья, и засияли в синеве давно задуманные крылья. И мысли гордые текли под музыку винта и ветра… Дно исцарапанной земли казалось бредом геометра. 1919 17. НАПОЛЕОН В ИЗГНАНИИ{*} Дом новый, глухо знойный день, — и пальма, точно жестяная… Вот он идет; глядит на тень свою смешную, вспоминая тень пестрых, шелковых знамен — у сфинкса тусклого на лапе… Остановился; жалок он в широкополой этой шляпе… 1919; Лондон

137. ДЕТСТВО{*}

I При звуках, некогда подслушанных минувшим, — любовью молодой и счастьем обманувшим, — пред выцветшей давно, знакомою строкой, с улыбкой начатой, дочитанной с тоской, порой мы говорим: ужель всё это было? И удивляемся, что сердце позабыло, какая чудная нам жизнь была дана… II Однажды, грусти полн, стоял я у окна: братишка мой в саду, — Бог весть во что играя, — клал камни на карниз. Вдруг, странно замирая, подумал я: ужель и я таким же был? И в этот миг всё то, что позже я любил, всё, что изведал я, — обиды и успехи, — всё затуманилось при тихом, светлом смехе восставших предо мной младенческих годов. III И вот мне хочется в размер простых стихов то время заключить, когда мне было восемь, да, только восемь лет. — Мы ничего не просим, не знаем в эти дни, но многое душой уж можем угадать. — Я помню дом большой, я помню лестницу, и мраморной Венеры меж окон статую, и в детской — полусерый и полузолотой непостоянный свет. IV Вставал я нехотя. (Как будущий поэт, предпочитал я сон действительности ясной. Конечно — не всегда: как торопил я страстно медлительную ночь пред светлым Рождеством!) Потом до десяти, склонившись над столом, писал я чепуху на языке Шекспира, а после шел гулять… V                          Отдал бы я полмира, чтоб снова увидать мир яркий, молодой, — который видел я, когда ходил зимой вдоль скованной Невы великолепным утром! Снег, отливающий лазурью, перламутром, туманом розовым подернутый гранит,— как в ранние лета всё нежит, всё пленит! VI Тревожишь ты меня, сон дальний, сон неверный… Как сказочен был свет сквозь арку над Галерной! А горка изо льда меж липок городских, смех девочек-подруг, стук санок удалых, рябые воробьи, чугунная ограда? О сказка милая, о чистая отрада! VII Увы! Всё, всё теперь мне кажется другим: собор не так высок, и в сквере перед ним давно деревьев нет, и уж шаров воздушных, румяных, голубых, всем ветеркам послушных, на серой площади никто не продает… Да что и говорить! Мой город уж не тот… VIII Зато остались мне тех дней воспоминанья: я вижу, вижу вновь, как, возвратясь с гулянья, позавтракав, ложусь в кроватку на часок. В мечтаньях проходил назначенный мне срок… Садилась рядом мать и мягко целовала и пароходики в альбом мне рисовала… Полезней всех наук был этот миг тиши! IX Я разноцветные любил карандаши, пахучих сургучей густые капли, краски, бразильских бабочек и английские сказки. Я чутко им внимал. Я был героем их: как грозный рыцарь смел, как грустный рыцарь тих, коленопреклонен пред смутной, пред любимой… О, как влекли меня — Ричард непобедимый, свободный Робин Гуд, туманный Ланцелот! X Картинку помню я: по озеру плывет широкий, низкий челн; на нем простерта дева, на траурном шелку, средь белых роз, а слева от мертвой, на корме, таинственный старик седою головой в раздумии поник, и праздное весло скользит по влаге сонной, меж лилий водяных… XI                            Глядел я, как влюбленный, мечтательной тоски, видений странных полн, на бледность этих плеч, на этот черный челн; и ныне, как тогда, вопрос меня печалит: к каким он берегам — неведомым — причалит, и дева нежная проснется ли когда? XII Назад, скорей назад, счастливые года! Ведь я не выполнил заветов ваших тайных, ведь жизнь была потом лишь цепью дней случайных, прожитых без борьбы, забытых без труда. Иль нет, ошибся я, далекие года! Одно в душе моей осталось неизменным, — и это — преданность виденьям несравненным, — молитва ясная пред чистой красотой. Я ей не изменил, и ныне пред собой Я дверь минувшего без страха открываю и без раскаянья былое призываю! XIII Та жизнь была тиха, как ангела любовь. День мирно протекал. Я вспоминаю вновь — безоблачных небес широкое блистанье, в коляске медленной обычное катанье и в предзакатный час — бисквиты с молоком. Когда же сумерки сгущались за окном, и шторы синие, скрывая мрак зеркальный, спускались, шелестя, и свет полупечальный, полуотрадный ламп даль комнат озарял, — безмолвно, сам с собой, я на полу играл; в невинных вымыслах, с беспечностью священной, я жизни подражал по-детски вдохновенно; из толстых словарей мосты сооружал, и поезд заводной уверенно бежал по рельсам жестяным… XIV                              Потом — обед вечерний. Ночь приближается, и сердце суеверней. Уж постлана постель, потушены огни. Я слышу над собой: Господь тебя храни… Крутом чернеет тьма, и только щель дверная полоской узкою сверкает, — золотая. Блаженно кутаюсь и, ножки подобрав, вникаю в радугу обещанных забав… Как сладостно тепло! И вот я позабылся… XV И странно: мнится мне, что сон мой долго длился, что я проснулся лишь — теперь, и что во сне, во сне младенческом, приснилась юность мне; что страсть, тревога, мрак — всё шутка домового, что вот сейчас, сейчас ребенком встану снова и в уголку свой мяч и паровоз найду… Мечты!.. XVI          Пройдут года, и с ними я уйду, веселый, дерзостный, но втайне беззащитный, и после, может быть, потомок любопытный, стихи безбурные внимательно прочтя, вздохнет, подумает: он сердцем был дитя! <Январь 1922> вернуться

3

Смерть Артура (фр.) — Ред.

вернутьсявернутьсявернуться

4

Счастье (англ.) — Ред.

вернуться

5

Блудница (фр.) — Ред.

вернутьсявернуться