16 августа 1933

1933. № 233 (4258), 31 авг. С. 19.

В Собрании сочинений — под загл. “Стихи о Харбине” (I, 137–138).

ДЕД ПОНУЖАЙ

1919-20 — 1934-35

    Эшелоны, эшелоны… перегоны…     Далеко по рельсам не уйти:     Замерзали красные вагоны     По всему сибирскому пути.     В это время он и объявился,     Тихо вышел из таежных недр.     Перед ним, богатырем, склонился     Даже гордый забайкальский кедр.     Замелькал, как старичок прохожий,     То в пути, то около огней.     Не Мороз ли, дедка краснорожий,     Зашагал у воткинских саней.     То суров, то ласков, то безумен,     Вместе с нами ходит на врага…     Может быть, он колдовской игумен.     Не напела ль дедушку тайга?     Стар и сед, а силы на медведя, —     Не уходят из железных рук!..     То идет, то на лошадке едет,     Пар клубится облаком вокруг.     Выбьешься из силы — он уж рядом:     Проскрипит пимами, подойдет,     Поглядит шальным косматым взглядом     И за шиворот тебя встряхнет.     И растает в воздухе морозном,     Только кедр качается, велик…     Может быть, в бреду сыпнотифозном     Нам тогда привиделся старик.     А уж он перед другим отрядом,     Где-нибудь далёко впереди…     То обходит, то шагает рядом,     Медный крест сияет на груди.     Рукавицей бьет о рукавицу,     Ох, бывал таежный человек!..     Если вьюга хлесткая озлится, —     Вынюхает, высмотрит ночлег!     — Кто ты, дедка? Мы тебя не знаем,     Ты мелькаешь всюду и везде…     — “Прозываюсь, парень, Понужаем,     Пособляю русскому в беде!     С вами я связался не случайно, —     Пособляю выбраться скорей”…     И в глазах его сияла тайна     Наших сказочных богатырей.     Да, до сердца, сердце обнажая,     Этот взор прожег каленый след,     И о взоре деда Понужая     Вспоминаем через столько лет.

* В эту ночь нацедимте в бокалы *

    В эту ночь нацедимте в бокалы     Нашей горькой памяти вино:     Слаще меда, крепче водки пьяной     Опьянит соратников оно!     Догоняют, настигают, наседают,     Не дают нам отдыха враги,     И метель серебряно-седая     Засыпает нас среди тайги.     Нам ночлег под кровом не обещан,     У костров ложимся на тропе…     Как прекрасно позабытый Ещин     Эти ночи страшные воспел.     Бороды в сосули превращались,     В градуснике замерзала ртуть,     Но, полузамерзшие, бросались     На пересекающего путь!     Брали села, станции набегом,     Час в тепле, а через час — поход.     “Жгучий спирт мы разводили снегом,     Чтобы чокнуться под Новый год!”     И опять винтовку заряжая,     Шел солдат дорогой ледяной…     Смертная истома Понужая,     Старика с седою бородой.     Эшелоны, эшелоны… перегоны,     А возок таежный снаряжай!..     Вымерли и вымерзли вагоны,     Зашагал по чащам Понужай.

6 декабря 1934

1935. № 1 (4702), 1 янв. С. 6.

В Собр. соч. под загл. “Понужай” (I, 132–134). Ст-ние приурочено к годовщине Великого Сибирского Ледяного похода — отступления Восточного фронта армии адмирала Колчака на восток.

РАССКАЗЫ

Домик над бухтой

Эмигрантское

Из казармы, полуразрушенной снарядом с японского крейсера и покинутой солдатами народной армии, ушедшими в сопки и разбежавшимися, Петровский перетащил тяжелые железные кровати и стал устраиваться. Он выбрал для жилья маленький офицерский флигель, застеклил окна в двух комнатах и поправил плиту.

В первой, маленькой, поселился он сам, вторую же, побольше, отдал старой генеральше, жене своего комполка, которую он, вместе с ее десятилетней дочкой, в полуразбитой крушением санитарной теплушке, через тиф и большевиков, — дотащил до Владивостока.

Домик стоял на горе, под ним голубела бухта, а за ней и над нею, поднимался на сопках прекрасный большой город.

Дни были страшные и кровавые.

Огромные иностранные корабли чернели на бухте, как крокодилы в болоте, лениво дымили трубами, и на бортах их матросы говорили на всех языках, от японского и филиппинского до французского.

Генеральша нищенствовала, продавала вещи, которые сумела вывезти, и должала лавочникам-китайцам. Делать она ничего не умела и не хотела, и в комнате ее было не подметено, а от тазика, стоявшего под кроватью, дурно пахло.

Петровский ловил рыбу и кормил женщин.

Брала камбала, ленивая, как ладонь широкая, одноглазая, остро и неприятно пахнувшая. Ловилась и скумбрия, но лучше всего брала морская красноперка, похожая на нашу плотву.

Из красноперки делали котлеты.

Генеральша чистить рыбу не могла: нервы не выдерживали острого рыбьего запаху.

Она пила кофе из великолепного кофейника, единственной вещи, с которой она не могла расстаться. Пила раз семь в день, немилосердно разбавляя кофе водой, угощала Петровского и за жидким пойлом своим становилась разговорчивой, вспоминая Петроград и кутежи с шампанским.

Худенькая Верочка бегала к лавочнику-китайцу, выпрашивая в долг масло и керосин. Раз, придя в лавку, Петровский увидел, как китаец-приказчик мял девочку в углу лавки.

Матери об этом Петровский не сказал: ни к чему!..

Свистнул только:

— Девкой будет!

Вечерами садились на крылечко и смотрели на бухту, на огни города, на зеленые и красные сигнальные фонарики на бортах и мачтах крейсеров.