<1923>

Вразумительный результат

Еще гнусят поля и земля скрипом оси тянет: — Со святыми упокой душу раба Вадима! — Близ меня так приветливо солнышко стынет. Горсти звезд. Корка неба. Я дома, В облаковых проселках, среди молнийной ржи, Колесницей ветров непримятой, Я, чуть-чуть попытавшись, мамин дом нахожу, Мама радугу шьет в своем белом капоте. Я целую костяшку, изгибаясь в поклон, Губою застылою, как поросенок под хреном, Объясняю: вернулся к тебе блудный сын, Посвященный мученьям и ранам. Улыбнулась в ответ: — Лоскутки твоих мяс Вмиг сползут, как румяна! Так болтая, сидим. Входит к нам иисус, Весь скелет изумительно юный. Часто в кости играем (кости вечно с собой; Бросишь руку; коль пальцы не свалятся, Значит: пять на руках!). Нам луна — соловей! А земля гулом улицы молится. Без страстей и грустей по утрам я молюсь, Чтобы был словно я к тебе мир еще нежен! Иногда посмотрю через высь к тебе вниз: Вон идешь Маросейкой ты с мужем. Так бледна, что под стать ты сама мертвецу, Как дверей из тюрьмы, не отверзнешь ты веки. За спокойной облаткой воскового лица Горькой хиной насыпаны муки. Ах, я знаю: от боли мы хотели потом Растрепать кудри жизни юдольной, Свое имя, что предано с головою стихам, Вы пытались вкрапить в чью-то спальню. Подошел кавалер и отпрянул назад, Обжигается тело до днесь моей песней; Там, где губы касались мои, — там синит До сих пор даже неба прекрасней. И когда б ни смотрели на морщины мужчин, На слюною истекшего в похоти старца, Но в зрачке осиянном навсегда отражен Профиль мой с револьвером у сердца. Захотелося имя другое порой начертать Вам строкою губ упрямой, Но с помоста губы должен просто слететь Воскрик имени мертвого Димы. Мылом диких разгулов и скребницей вина, Чехардой неудачливых маев И чечоткой ночей, дожигающей дни. Вам не смыть бред моих поцелуев. Не со злобы, о нет! Я и сам бы был рад Себя отпустить вам, как все прегрешенья. Всё звончей и ярчей ослепительный бред, Мною брошенный в память прощанья. Ты хотела б на небо, в чистилище, в ад! Лишь расстаться бы с жизнью необычайной. Ты взмолилась, но громом отгудел небосвод: — Ад и небо тебя недостойны! Ты ложишься в постель, посвечу я луной, Утром перышком солнца щекочу твои пальцы. На глаза твои часто грустней и нежней Синяки надеваю, как кольца. Я, как встарь, там, в Москве, вас люблю, мне поверь, С той же нежностью вкрадчиво польской! Если холодно вам, иногда и в январь Вас обвею теплынью июльской. Крылоглазая! Над оркестром годин, Над прибоем цветов весны женственной Возглашает вам басом моим небосклон, Как вас любит ваш прежний единственный! Молния — спичка в руках моих! Папиросой комету роняю по небесному полю я. Славься, славься отныне во веки в веках, Чистым ландышем, гулкая Юлия! Так мы любим друг друга с тобой вдалеке. В нелепьи великолепном! Ты наследница страшной моей тоски, Не смываемой даже потопом. Славься ты, подчиненная моему восторгу! Твоим ночам свои я бросил дни! Никакому не вырезать, никакому хирургу Из твоей души меня.

Апрель 1923

Москва

Поэмы из книги «Кооперативы веселья»

Песня песней

Борису Эрдману

Соломону — первому имажинисту, Одевшему любовь Песней-Песней пестро, От меня, на паровозе дней машиниста. Верстовые столбы этих строк. От горба Воздвиженки до ладони Пресни Над костром всебегущих годов Орать на новую Песню-Песней В ухо Москвы, поросшее волосами садов. Фабричные, упаковщицы, из Киноарса! Девчонки столиц! Сколько раз вам на спины лечь — Где любовник твой? — Он Венеры и Марсы В пространство, как мировую картечь! Мир беременей твоей красотою, В ельнике ресниц зрачок — чиж. На губах помада краснеть зарею, Китай волос твоих рыж. Пальцам мелькать — автомобилям на гонке, Коромыслу плеч петь хруст. Губами твоими, как гребенкой, Мне расчесать мою грусть. Груди твои — купол над цирком С синих жилок ободком. В полночи мотоциклетные дырки И трещины фабричных гудков. Живота площадь с водостоком пупка посредине. Сырые туннели подмышек. Глубоко В твоем имени Демон Бензина И Тамара Трамвайных Звонков. Полночь стирать полумрака резиной На страницах бульваров прохожих. От желаний губ пишущая машинка Чистую рукопись дрожи. Что трансатлантик речными между, Ты женщин остальных меж. Мной и полночью славлена дважды Шуршащего шепота мышь. Ты умыть зрачки мои кровью, Верблюду губ тонуть в Сахаре твоих плечей. — Я прозрачен атласной любовью С широкой каймою ночей. Каждым словом моим унавожены Поля моих ржаных стихов. От слов горячих таять мороженому Отсюда через 10 домов. Небу глаз в облаках истомы проясниться. По жизни любовь, как на 5-ый этаж дрова. Ты прекрасна, моя соучастница, Прогибавшая вместе кровать. В сером глаз твоих выжженном пригороде Электрической лампы зрачок. Твои губы зарею выгореть И радугой укуса в мое плечо. Твои губы берез аллея, Два сосца догоретый конец папирос. Ты прекрасен, мол твердый шеи, Под неразберихой волос. Лица мостовая в веснушках булыжника. Слава Кузнецкому лица. Под конвоем любви мне, шерамыжнику, Кандалами сердца бряцать. В небе молний ярче и тверже Разрезательные ножи. Пульс — колотушка сторожа По переулку жил. Пулемет кнопок. Это лиф — ты От плеч до самых ног. Словно пенис кверху лифта, За решеткой ресниц зрачок. Магазинов меньше в пассаже, Чем ласк в тебе. Ты дремать в фонарном адажио. Ты в каждой заснуть трубе. Как жир с ухи уполовником, Я платье с тебя на пол. — Где сегодня твой любовник? — Он трамвай мыслей в депо. Сердцу знать свою частушку Всё одну и ту ж. Плешь луны к нам на пирушку, Как нежданный муж. Твои губы краснее двунадесятника На моих календаре. Страсть в ноздрях — ветерок в палисаднике. В передлетнем сентябре. Весна сугробы ртом солнца лопать, Чтоб каждый ручей в Дамаск. Из-за пазухи города полночи копоть На Брюссели наших ласк. На улице рта белый ряд домов Зубов И в каждом жильцами нервы. В твой зрачок — спокойное трюмо — Я во весь рост первый. Под коленками кожа нежнее боли, Как под хвостом поросенка. На пальцах асфальт мозолей И звонка Луж перепонка. С ленты розовых поцелуев от счастья ключ, 1-2-3 и открыто. Мои созвучья — Для стирки любви корыто. Фабричные, из терпимости, из конторы! Где любовник твой? — Он одетый в куртку шофера, Как плевок, шар земной. В портсигаре губ языка сигара… Или, Где машинист твоих снов? — Он пастух автомобилий, Плотник крепких слов. Как гоночный грузовиков между, Мой любовник мужчин среди. Мной и полночью восславленный трижды, Он упрямой любовью сердит. Его мускулы — толпы улиц; Стопудовой походкой гвоздь шагов в тротуар. В небе пожарной каланчою палец И в кончиках пальцев угар. В лба ухабах мыслей пролетки, Две зажженных цистерны — глаза. Как медведь в канареечной клетке, Его голос в Политехнический зал. Его рта самовар, где уголья Золотые пломбы зубов. На ладони кольца мозолей От сбиванья для мира гробов. И румянец икрою кета, И ресницы коричневых штор. Его волосы глаже паркета И Невским проспектом пробор. Эй, московские женщины! Кто он, Мой любовник, теперь вам знать! Без него я, как в обруче клоун, До утра извертеться в кровать. Каменное влагалище улиц утром сочиться. Веснушки солнца мелкий шаг. — Где любовник? Считать до 1000000 ресницы, Губы поднимать, как над толпами флаг. Глаза твои — первопрсстольники, Клещами рук охватить шейный гвоздь. Руки раскинуть, как просек Сокольников, Как через реку мост. Твои волосы, как фейерверк в саду «Гай», Груди, как из волн простыней медузы. Как кием, я небесной радугой Солнце в глаз твоих лузы. Прибой улыбок пеной хохота, О мол рассвета брызгом смех, И солнце над московским грохотом Лучей чуть рыжих лисий мех. Я картоном самым твердым До неба домики мои. Как запах бензина за Фордом, За нашей любовью стихи. Твоих пальцев взлетевшая стая, Где кольцо — золотой кушак. В моей жизни, где каждая ночь — запятая, Ты — восклицательный знак! Соломону — имажинисту первому, Обмотавшему образами простое люблю, Этих строк измочаленных нервы На шею, как петлю. Слониха 2 года в утробе слоненка. После в мир на 200 лет. В животе мозгов 1/4 века с пеленок Я вынашивать этот бред. И у потомства в барабанной перепонке Выжечь слишком воскресный след. «Со святыми упокой» не страшно этим строчкам: Им в новой библии первый лист. Всем песням-песней на виске револьверной точкой Я — последний имажинист.