IV

На тысячу шестьсот двадцатом метре, Не выдержав, вскочу. Как прежде сильный. — Послушайте! — вскричу, — Мне подменили фильму. Всё перепутал оператор спьяна… И брызжет память клеветой. А я не тот разменянный герой С лицом порочнее портрета Дориана! Не буду пусть вооружен, Не затяну коню подпругу, Но будет страшен стали звон: Нагою грудью о кольчугу! О, скоро ряску затхлых вод Развеет гибельный водоворот. За веру, что во мне убили, По всей земле пройдут с мечом, Отравленную мудрость гнили Звериным заменив чутьем. Я стану бледен и суров При этой схватке двух миров В самом себе и на планете При пляшущем багровом свете — Как не хотеть тогда быть с ними, С такими жадными и молодыми! Схвачусь за тугие снасти, И настежь — В душе все двери Для новой здоровой заразы, Чтоб сразу Всей кровью поверить, Гневно трубя, Крепко — вот так — Всего себя Сжав в кулак. Сладких ваших обманов не надо, Выпрямлюсь в рост. Я в себе обрету Эльдорадо, Мир будет прост. Жизни простой сочной Кто потерял след, Тех разорвет в клочья Шквал перепутанных лет. Или мне плакать снова, Жалостно песни петь? Не найти ведь такого большого, Чтоб мог меня пожалеть. Эй, выбирай скорее, Время-скакун не ждет. Двух мне в себе не склеить, Пусть же один умрет! Россыпи золота весен Плавь на огне в звезду. Их уж прошло двадцать восемь. Те, кто живут, не ждут. Смелый идет в пургу, Ищет цветы в снегу — В душах грубых и черных Нежности крупные зерна.

V

Свод пополам расколот. Фильма развертывается еще. И снова я молод… Шулерский рву счет. Преображенный Лазарь, Ясно во взгляд недобрый, В острые два глаза Зеленоватой кобры Смотрю: Всё светлеет — Нет, на эту зарю Посягнуть никто не посмеет! Ни одной слезы старой были, Расправлю для нового плечи. В колючих лучах тает нечисть, Те глаза закатились, уплыли. Сдираю ветхие отрепья, Провижу много в буйном свете. Всё шире грудь вздымает ветер. И вот — в простом великолепье По ступеням невиданных дорог Нисходит Он, теперь мой Бог, Такой простой и величавый, Овеянный земною славой. О, как вскипит, взметнется кровь! Со мной теперь мой Бог и старая любовь. Всю мудрость жесткую Твою измерив, О, Господи, я верю, верю… Ты, сердце, не стучи. Узнаю всё сейчас: Как копьями, Его лучи Пронзят всех нас. Восторг мой так… Он чересчур остер, Еще… Но мертвым падает тапер. 1924

Вячеслав Нечаев. Об Александре Туринцеве (Послесловие)

В антологии «Строфы века» есть страница, посвященная Александру Александровичу Туринцеву. Вот что писал Евгений Евтушенко, предваряя публикацию туринцевского стихотворения:

«В последние годы был настоятелем русской церкви в Париже и очень часто приезжал в Москву, очаровывая всех, с кем встречался, не только рассказами о встречах с Гумилевым, поэтами «парижской ноты» в пору эмиграции, но и драгоценным умением выслушать чужие боли, обиды, посоветовать. Жаль, что этот уникальный рассказчик и выслушиватель не оставил после себя книгу воспоминаний.

Мне было известно, что отец Александр раньше писал стихи. Но ни в одном из литературных справочников его имя мне не удалось обнаружить, а все взывания к его родственникам по поводу его рукописей остались безответными. Единственное, что мне попалось, — его маленькое стихотворение из сборника “Своими путями” (1–2) в Праге. Обратите внимание на последние две строки. Они изумительны. “Освобождающего нет креста” — и это написано будущим священником? Да, крест не освобождает от чужих болей…»[1]

Действительно, при чтении стихов Туринцева ощущается присутствие яркой авторской личности. Как здесь не вспомнить формулу Жуковского: «Жизнь и поэзия одно».

Поэзия Туринцева хочет быть исповедью. Уже заглавие его поэмы «Моя фильма» говорит, что это стихи о личной судьбе поэта, о его жизненной неудаче, дневник его души. Поэзия Туринцева камерна, это поэзия интимных настроений.

Мировоззренческие искания Туринцева шли рука об руку с его творческими поисками. Согласно времени Туринцев нащупывал новые пути для своей поэзии. Тем не менее, несмотря на потребность поэта быть остросовременным, поэзия Туринцева всё же проста и даже порой безыскусна, так как с самого начала жизни и духовное его зрение было ясным, и крепки классические основы его образования. Его поэзии присущ «монтажный» принцип построения, смена ритма, разорванность.

По сравнению с господствующей в эмигрантской поэзии «парижской нотой», продолжавшей школу символистов, у Туринцева отчетливо подчеркнута иная, скажем так, «московская» поэтическая традиция.

Творческое наследие Александра Туринцева многообразно. Помимо стихотворений ему принадлежат литературоведческие статьи, например. «Литературная жизнь» (1924), критические обзоры о литературе советской России («Поэзия современной России»,1925) и о литературе эмиграции («О русских писателях в эмиграции», 1926), а также работы об общественной жизни, к примеру. «Неакадемическая статья о национализме» (1924) и т. д. Именно статьей «Неудавшееся поколение», опубликованной в журнале «Студенческие годы» в 1924 г., Туринцев вступил в начавшуюся дискуссию об «отцах и детях». Знакомство с журнально-публицистической деятельностью Александра Александровича нам еще предстоит.

Так уж получилось, что творческая жизнь его, начавшаяся в 1914 г., была им же самим прервана уже к 1927 г. Но чтобы объяснить и понять это, надо вернуться к биографии Туринцева.

вернуться

1

Евтушенко Е. Строфы века: Антология русской поэзии / Науч. ред. Е. Витковский. М., 1995. С. 311.