ИЗ СОВРЕМЕННОЙ ИТАЛЬЯНСКОЙ ПОЭЗИИ

УМБЕРТО САБА

МОЕ ДОСТОЯНИЕ

Причалив после яростного шторма К приветливому дружескому дому, Я подхожу, теперь уже свободный, К раскрытому окну и наблюдаю, Как в облаках белеет рог луны. Передо мной Палаццо Питти. Лезут Мне в голову бесплодные вопросы: Зачем живу? И что теперь мне делать, Когда я стар, а в мире обновленье, Когда в руинах прошлых дней стремленья, А сам я на поверку оказался Слабее ужасающих событий? Я верил в смерть, что всё она развяжет, Теперь и в смерть не слишком верю я. Был у меня огромный мир, и в мире — Места, где я спасался. В них я видел Так много света, что и сам порою Вдруг становился светом. Друг мой юный, Любимейший из всех моих друзей, Почти мой сын! Ведь я не знаю даже, Где ты теперь? И жив ли ты? Как часто Я думаю, что ты в плену могилы, Что ты — в руках фашистов! И тогда я Стыжусь себя. Зачем мне эта пища И этот кров поистине любимый? Всё отнял у меня фашист неумолимый И гитлеровец-враг. Был у меня очаг, семья, подруга — Любимая приветливая Лина. Она жива еще и неповинна В том, что желает отдыха, хотя ей Как будто рано думать о покое. И как мне страшно видеть, что она Скитается по чуждым семьям, кормит Сухими щепками чужие очаги! От угрызений совести, от горя Я содрогаюсь в скорби нестерпимой… Всё отнял у меня фашист неумолимый И гитлеровец-враг. Имел я дочь. Теперь она большая. Я дал ей сердца лучшую частицу, Но и ее, любовь мою, царицу, Похитили несчастья у меня. Теперь она во мне одном находит Причину всех своих грехов, не смотрит В глаза мои и ходит нелюдимой… Всё отнял у меня фашист неумолимый И гитлеровец-враг. Я жил в прекрасном городе, который Лежит у моря возле гор скалистых. То был мой город, ибо я родился В его стенах. Мой больше всех других! Еще когда-то, будучи мальчишкой, Я чтил его, а сделавшись поэтом, Его в стихах с Италией венчал. А жить-то нужно! Вот я и избрал Зло наименьшее, и стал я антикваром По части книг, несчастный и гонимый… Всё отнял у меня фашист неумолимый И гитлеровец-враг. И кладбище имел я, на котором Спит мать моя с своими стариками. О, сколько раз, преодолев сомненья. Искал я там себе успокоенья! Но дни изгнания, лишенья и утрат Закрыли путь к земле моей родимой… Всё отнял у меня фашист неумолимый И гитлеровец-враг. Всё! Даже и могилу.

ПАОЛИНА

Паолина, друг мой Паолина, ты, как луч внезапный солнца, жизнь мою пронзила. Кто же ты? Едва знакомый, я дрожу от счастья, лишь тебя увижу рядом. Кто же ты? Вчера лишь я спросил: «Скажите ваше имя, синьорина!» Ты задумчиво взглянула, молвив: «Паолина». Паолина, плод земли родимой, бестелесная и вместе — самая земная, ты родилась там, где только и могла родиться, — в этом городе чудесном, где и я родился, над которым, что ни вечер, ходят в небе зори — свет божественный, обманный, испаренье моря. Паолина, друг мой Паолина, что ты носишь в юном сердце, чистая душою? О тебе мое мечтанье так же непорочно, словно легкий след дыханья в зеркале прозрачном. Вся, какая есть, ты — счастье. Словно паутина ореол волос прекрасных. Девушка и ангел, друг мой Паолина!

ЧЕМПИОНКА ПО ПЛАВАНИЮ

Люди, тебя увидавшие в море, тебя называют Сиреной. Ты, победившая в соревнованье, в горестной жизни моей, как на тусклом экране, то появляешься вдруг, то исчезаешь внезапно. Связан с тобой я хоть тонкой, но крепкой ниточкой — в час, когда ты, улыбаясь, мимо проходишь, не видя меня. Много подруг и друзей окружает тебя на прогулке, юные, вы собираетесь в баре и веселитесь, и только однажды скорбная тень на мгновенье тебя омрачила и уголки твоих губ опустила на миг: тень твоей матери встала на миг пред тобою, тень, повенчавшая утро твое с моею вечерней порою.

ТРИ УЛИЦЫ

Ладзаретто Веккио в Триесте — Улица печали и обид. Все дома в убогом этом месте Сходны с богадельнями на вид. Скучно здесь: ни шума, ни веселья, Только море плещет вдалеке. Загрустив, как в зеркале, досель я Отражаюсь в этом уголке. Магазины, вечно пустоваты, Здесь лекарством пахнут и смолой. Продают здесь сети и канаты Для судов. Над лавкою одной Виден флаг. Он — вывески замена. За окном, куда не бросит взгляд Ни один прохожий, неизменно За шитьем работницы сидят. Словно отбывая наказанье, Узницы страданий и мытарств, Шьют они здесь ради пропитанья Расписные флаги государств. Только встанет день на горизонте — Сколько в нем я скорби узнаю! Есть в Триесте улица дель Монте С синагогой на одном краю И с высоким монастырским зданьем На другом. Меж ними лишь дома Да часовня. Если же мы взглянем, Обернувшись с этого холма, — Мы увидим черный блеск природы, Море с пароходами и мыс, И навесы рынка, и проходы, И народ, снующий вверх и вниз. Есть в начале этого подъема Кладбище старинное, и мне С детских лет то кладбище знакомо. Никого уж в этой стороне Больше не хоронят. Катафалки Здесь не появляются с тех пор, Как себя я помню. Бедный, жалкий Уголок у края этих гор! После всех печалей и страданий, И лицом и духом двойники, Здесь лежат в покое и молчанье И мои родные старики. Как не чтить за памятники эти Улицу дель Монте! Но взгляни, Как взывает улица Росетти О любви и счастье в эти дни! Тихая зеленая окрайна, Превращаясь в город с каждым днем. До сих пор она необычайна В украшенье лиственном своем. До сих пор в ней есть очарованье Стародавних загородных вилл… И любой, кто осенью с гулянья На нее случайно заходил В поздний час, когда все окна настежь, А на подоконнике с шитьем Непременно девушку застанешь, — Помышлял, наверное, о том. Что она, избранница, с любовью Ждет к себе его лишь одного, Обещая счастье и здоровье И ему, и первенцу его.