Монгольские женщины Здесь у повозок выли волки И у бесчисленных станиц Пасли скуластые монголки Своих могучих кобылиц. На этих бешеных кобылах, В штанах из выделанных кож, Судьбу гостей своих унылых Они не ставили ни в грош. Они из пыли, словно пули, Летели в стойбище свое И, став ли боком, на скаку ли, Метали дротик и копье. Был этих дам суров обычай, Они не чтили женский хлам И свой кафтан из кожи бычьей С грехом носили пополам. Всю жизнь свою тяжелодумки, Как в этом принято краю, Они в простой таскали сумке Поклажу дамскую свою. Но средь бесформенных иголок Здесь можно было отыскать Искусства древнего осколок Такой, что моднице под стать. Литые серьги из Дамаска, Запястья хеттских мастеров, И то, чем красилась кавказка, И то, чем славился Ростов. Всё то, что было взято с бою, Что было снято с мертвеца, Свыкалось с модницей такою И ей служило до конца. С глубоко спрятанной ухмылкой Глядел на всадницу Рубрук, Но вникнуть в суть красотки пылкой Монаху было недосуг. Лишь иногда, в потемках лежа, Не ставил он себе во грех Воображать, на что похожа Она в постели, без помех. Но как ни шло воображенье, Была работа свыше сил, И. вспомнив про свое служенье, Монах усилья прекратил. Чем жил Каракорум В те дни состав народов мира Был перепутан и измят, И был ему за командира Незримый миру азиат. От Танаида до Итили Коман, хозар и печенег Таких могил нагородили, Каких не видел человек. В лесах за Русью горемычной Ютились мокша и мордва, Пытаясь в битве необычной Свои отстаивать права. На юге — персы и аланы, К востоку — прадеды бурят, Те, что ударив в барабаны, «Ом, мани падме кум!» твердят. Уйгуры, венгры и башкиры, Страна китаев, где врачи Из трав готовят эликсиры И звезды меряют в ночи. Из тундры северные гости, Те, что проносятся стремглав, Отполированные кости К своим подошвам привязав. Весь этот мир живых созданий, Людей, племен и целых стран Платил и подати и дани, Как предназначил Чингисхан. Живи и здравствуй, Каракорум, Оплот и первенец земли, Чертог Монголии, в котором Нашли могилу короли! Где перед каменной палатой Был вылит дуб из серебра И наверху трубач крылатый Трубил, работая с утра! Где хан, воссев на пьедестале, Смотрел, как буйно и легко Четыре тигра изрыгали В бассейн кобылье молоко! Наполнив грузную утробу И сбросив тяжесть портупей, Смотрел здесь волком на Европу Генералиссимус степей. Его бесчисленные орды Сновали, выдвинув полки, И были к западу простерты, Как пятерня его руки. Весь мир дышал его гортанью И власти подлинный секрет Он получил по предсказанью На восемнадцать долгих лет. Как было трудно разговаривать с монголами Еще не клеились беседы, И с переводчиком пока Сопровождала их обеды Игра на гранях языка. Трепать язык умеет всякий, Но надо так трепать язык, Чтоб щи не путать с кулебякой И с запятыми закавык. Однако этот переводчик, Определившись толмачом, По сути дела был наводчик С железной фомкой и ключом. Своей коллекцией отмычек Он колдовал и вкривь и вкось И в силу действия привычек Плел то, что под руку пришлось. Прищурив умные гляделки, Сидели воины в тени, И, явно не в своей тарелке, Рубрука слушали они. Не то чтоб сложной их натуры Не понимал совсем монах,— Здесь пели две клавиатуры На двух различных языках. Порой хитер, порой наивен, С мотивом спорил здесь мотив, И был отнюдь не примитивен Монгольских воинов актив. Здесь был особой жизни опыт, Особый дух, особый тон. Здесь речь была как конский топот, Как стук мечей, как копий звон. В ней водопады клокотали Подобно реву Ангары И часто мелкие детали Приобретали роль горы. Куда уж было тут латынцу, Будь он и тонкий дипломат, Псалмы втолковывать ордынцу И бить в кимвалы наугад! Как прототип башибузука, Любой монгольский мальчуган Всю казуистику Рубрука, Смеясь, засовывал в карман. Он до последней капли мозга Был практик, он просил еды, Хотя, по сути дела, розга Ему б не сделала беды.