Дева за клавесином

(Из Шиллера)

Клавесин, перстам твоим послушный,Зазвучал: я слышу гимн небесный —И стою, как истукан бездушный,И парю, как гений бестелесный.Воздух, только б не нарушитьТех мелодий, что он слышит,Только б слышать, только б слушать,Притаился и не дышит.Мнится: полный круг созданьяТает в неге обаянья;Охватила ты егоСтрун волшебных перебором,Как сковала беглым взоромОбласть сердца моегоЗвуки льются в огненных размерах:Кажется, все вновь и вновь творимы.На струях, как на небесных сферах,В звуках тех родятся херувимы;Кажется, из недр хаоса блещетНовый мир, и в вихре мирозданьяВосходя, за солнцем солнце хлещетБурными потоками сиянья.Слышится мне в сладкихПереливных тонах —Ручеек на гладкихКамешках надонных;Слышится мне – то по тучам гремящий,Божий орган тот, где, сыпля перуны,Рвутся сверкающей молнии струны;То по уступам с обрывов скользящийС шумом глухим, из раската в раскат,Прыщущий пеной широкий каскад;То ласкательно – игривыйВперескок через лесокШаловливо листья ивыПокачнувший ветерок;То мне в стенающих звуках открытаАдская бездна, где волны Коцита —Слезные волны текут через край;То предо мной разверзается рай,И готов спросить у девыЯ сквозь трепет в этот миг:То не райские ль напевы,Не предвечный ли язык?

Смерть

(Из Гюго)

Над нивой жизненной я видел эту жницу.Схватив блестящий серп в костлявую десницу,Она, повсюду страх и ужас разнося,Шагала, тем серпом махая и кося,И триумфаторы под знаком этой жницыМгновенно падали с победоносной колесницы;Тут рушился алтарь, там низвергался трон,И обращались в прах и Тир, и Вавилон,Младенец – в горсть земли, и в пыль – зачаток розы,А очи матери – в источник вечный – в слезы,И скорбный женский стон мне слышался: «Отдай!»Затем ли, чтоб терять, мне сказано: «Рождай!»Я слышал общий вопль неисходимой муки.Там из – под войлока высовывались рукиОкостенелые, и все росло, рослоЛюдских могил, гробов и саванов число.То было торжество печали, тьмы и хлада,И в вечный мрак неслась, как трепетное стадоПод взмахом грозного, нещадного серпа,Народов и племен смятенная толпа;А сзади роковой и всеразящей жницы,С челом, увенчанным сиянием зарницы,Блестящий ангел нес чрез бледных лиц толпыСей жатвой снятых душ обильные снопы.

Собачий пир

(Из Барбье)

Когда взошла заря и страшный день багровый,Народный день настал,Когда гудел набат и крупный дождь свинцовыйПо улицам хлестал,Когда Париж взревел, когда народ воспрянул,И малый стал велик,Когда в ответ на гул старинных пушек грянул Свободы звучный клик, —Конечно, не было там видно ловко сшитыхМундиров наших дней, —Там действовал напор лохмотьями прикрытых,Запачканных людей,Чернь грязною рукой там ружья заряжала,И закопченным ртом,В пороховом дыму, там сволочь восклицала. . Умрем!А эти баловни в натянутых перчатках,С батистовым бельем,Женоподобные, в корсетах на подкладках,Там были ль под ружьем?Нет! их там не было, когда, все низвергаяИ сквозь картечь стремлясь,Та чернь великая и сволочь та святаяК бессмертию неслась.А те господчики, боясь громов и блескуИ слыша грозный рев,Дрожали где-нибудь вдали, за занавескойНа корточки присев.Их не было в виду, их не было в поминеСредь общей свалки там,Затем, что, видите ль, свобода не графиняИ не из модных дам,Которые, нося на истощенном ликеРумян карминных слой,Готовы в обморок упасть при первом крике,Под первою пальбой;Свобода – женщина с упругой, мощной грудью,С загаром на щеке,С зажженным фитилем, приложенным к орудью,В дымящейся руке;Свобода – женщина с широким, твердым шагом,Со взором огневым,Под гордо веющим по ветру красным флагом,Под дымом боевым;И голос у нее – не женственный сопрано:Ни жерл чугунных ряд,Ни медь колоколов, ни шкура барабанаЕго не заглушат.Свобода – женщина; но в сладострастии щедромИзбранникам верна,Могучих лишь одних к своим приемлет недрамМогучая жена.Ей нравится плебей, окрепнувший в проклятьях,А не гнилая знать,И в свежей кровию дымящихся объятьяхЕй любо трепетать.Когда – то ярая, как бешеная дева,Явилась вдруг она,Готовая дать плод от девственного чрева,Грядущая жена!И гордо вдаль она, при криках исступленья,Свой простирала ходИ целые пять лет горячкой вожделеньяСжигала весь народ;А после кинулась вдруг к палкам, к барабануИ маркитанткой в станК двадцатилетнему явилась капитану:«Здорово, капитан!»Да, это все она! она с отрадной речью,Являлась к нам в стенах,Избитых ядрами, испятнанных картечью,С улыбкой на устах;Она – огон в зрачках, в ланитах жизни краска,Дыханье горячо,Ломотья, нагота, трехцветная повязкаЧрез голое плечо,Она – в трехдневный срок французов жребий вынут!Она – венец долой!Измята армия, трон скомкан, опрокинутКремнем из мостовой!И что же? о позор! Париж столь благородныйВ кипеньи гневных сил,Париж, где некогда великий вихрь народныйВласть львиную сломил,Париж, который весь гробницами уставленВеличий всех времен,Париж, где камень стен пальбою продырявлен,Как рубище знамен,Париж, отъявленный сын хартий, прокламаций,От головы до ногОбвитый лаврами, апостол в деле наций,Народов полубог,Париж, что некогда как светлый купол храмаВсемирного блистал,Стал ныне скопищем нечистоты и срама,Помойной ямой стал,Вертепом подлых душ, мест ищущих в лакей,Паркетных шаркунов,Просящих нищенски для рабской их ливреиМишурных галунов,Бродяг, которые рвут Францию на частиИ сквозь щелки, толчки,Визжа, зубами рвут издохшей тронной властиКровавые клочки.Так вепрь израненный, сраженный смертным боем,Чуть дышит в злой тоске,Покрытый язвами, палимый солнца зноем,Простертый на песке;Кровавые глаза померкли; обессилен —Свирепый зверь поник,Раскрытый зев его шипучей пеной взмылен,И высунут язык.Вдруг рог охотничий пустынного простораВсю площадь огласил,И спущенных собак неистовая свораСо всех рванулась сил,Завыли жадные, последний пес дворовыйОскалил острый зубИ с лаем кинулся на пир ему готовый,На неподвижный труп.Борзые, гончие, легавые, бульдоги —Пойдем! – и все пошли;Нет вепря – короля! Возвеселитесь, боги!Собаки – короли!Пойдем! Свободны мы – нас не удержат сетью,Веревкой не скрутят,Суровый сторож нас не приударит плетью,Не крикнет: «Пес! Назад!»За те щелчки, толчки хоть мертвому отплатим:Коль не в кровавый сокЗапустим морду мы, так падали ухватимХоть нищенский кусок!Пойдем! И начали из всей собачьей злостиТрудиться, что есть сил:Тот пес щетины клок, другой обглодок костиКлыками захватилИ рад бежать домой, вертя хвостом мохнатым,Чадолюбивый пес,Ревнивой суке в дар и в корм своим щенятамХоть что-нибудь принес,И бросив из своей окровавленной пастиДобычу, говорит:«Вот, ешьте: эта кость – урывок царской власти,Пируйте – вепрь убит!»