«Не разлюблю тебя я никогда...»

Не разлюблю тебя я никогда. Не потому, что юности года Прошли мы вместе по цветам и травам, Не оставляя за собой следа; Не потому, что синим и кудрявым Был на рассвете щебетавший сад, Где целовал я твой веселый взгляд, Прямых ресниц почти что не касаясь, И был смущен, как будто виноват, Когда вела нас улица косая К твоей калитке. Знаешь, я бы мог Забыть все это, выйдя за порог Еще не ясных, первых впечатлений И юных неоправданных тревог. Но в нашей жизни был денек осенний, Когда мы шли на Северный вокзал... И все, что я тебе недосказал, Выстукивали быстрые колеса. А я у мокрого окна стоял И от одной горячей папиросы Закуривал другую. А потом Поднял меня артиллерийский гром. И я со взводом вышел под обстрелом И блеск штыков увидел за бугром... И ты все утро на восток смотрела, И ровный свет твоих зеленых глаз Не одного меня, а многих нас В сраженье вел и делал храбрецами: Он был спокоен, ясен, как приказ. Да, ты была во всех атаках с нами, Забыв свое нелегкое житье, Тоску и одиночество свое... Будь навсегда среди огня и дыма, Как воинская клятва, нерушима, Любовь моя! Ты — мужество мое. 1938

НА РАССВЕТЕ

Светало. Светало. С рассветом Пошли боевые рассказы. — Ну, как рассказать вам об этом? Все было согласно приказу: Я девять чужих самолетов Огнем истребительным встретил, Как в Северной школе пилотов Учили меня в тридцать третьем. — Однако, — сказали танкисты, — Пилоты не очень речисты. Сейчас для рассказа мы слово Дадим лейтенанту Смирнову. Светало. Светало. Светало. На клумбах дышали растенья. — Вдруг гусеница отказала, Когда мы пошли в наступленье. Тогда с молотком и наганом Я вылез наружу из башни. Стоять под огнем ураганным, Наверное, все-таки страшно! Сменил я разбитые звенья, Как в танковой школе учили. Мы снова пошли в наступленье И нашу пехоту прикрыли. Пилоты сказали: — Танкисты, Вы тоже не очень речисты. Наверное, только поэту Прославить историю эту. — Танкисты и летчики! Все мы Умеем рассказывать плохо, Но кровью и сталью эпоха Бессмертные пишет поэмы. ...Светало. Светало. Светало. В туман уходили дороги, И синяя лампа горела На случай воздушной тревоги. 1938

«Среди суровых будничных тревог...»

Среди суровых будничных тревог Москву я вижу и бульвар в сиренях. О чем ты замечталась? Ветерок Читает книгу на твоих коленях. Камчатку я узнал и Сахалин, Летал в тайгу, в туманном небе канув, Я видел сверху синеву долин И сумрачные кратеры вулканов. Здесь все тобой, здесь все Москвой живет, Здесь все полно мечтою о желанном — Подводной лодки осторожный ход И самолет над Тихим океаном. Так, значит, грустью надо пренебречь И стать, как пограничник, терпеливой. Ведь расставанье создано для встреч, И за отливом будет час прилива. 1938

КОМАНДИР

В гору бегом, через речку вброд Повел лейтенант свой стрелковый взвод. Сердце стучало: скорей, скорей! Шли под навесным огнем батарей. Взмокла одежда, песок у глаз, — Шли в наступление в первый раз. Возле морщинистых старых скал С пулей в груди лейтенант упал. Тогда отделенный крикнул: «За мной!» — И взвод поднялся живой стеной. Ползли, бежали, карабкались, шли. Рядом взлетали столбы земли. Тут отделенный на землю лег, Поднялся на локте, но встать не смог. С каждой минутою он слабел, Стал, словно бинт, безжизненно бел, И увидал, как, принявши взвод, Красноармеец вышел вперед; Самый тихоня из всех тихонь Крикнул: «За мной!» Приказал: «Огонь!» Под его командой была взята Та неприступная высота. 1938

СЕРДЦЕ БОНИВУРА

Его терзали долго и жестоко. Свеча качалась, освещая мглу. Голубоглазый сын Владивостока Лежал на окровавленном полу. Молчал. Молчал. Молчал! Какая сила! Так мужество сумел он сохранить, Как будто мать его не научила Стонать и плакать, петь и говорить. Бамбуковой иглой его пытали... Качалась долго тень над палачом. Но губ опухших не разжал Виталий И не сказал японцам ни о чем. На смуглом теле саблей офицерской Ему палач звезду нарисовал, Потом рукой живое вырвал сердце, — И осветился каменный подвал. Товарищи! Я песню петь не в силах. Товарищи! Я не могу забыть Его прозрачных глаз, больших и милых, И сердце, не успевшее остыть. Пока спокойны берега Амура, Но неизбежна битва впереди: Пылающее сердце Бонивура Трепещет у земли моей в груди. 1938