Сатин наливает ему и остальным из канистры цвета металлик. Выпивают.

Человек, обмотанный газетами

У меня вызывает удивление, Сколько раз раздавались угрозы, Что наступает глобальное потепление, Так откуда такие морозы?

Человек в поролоне

Из-за изменения температуры                                                океанских вод, Гольфстрим изменил направление                                                и потек куда-то в жопу, Сковал в результате лед Несчастную нашу Европу.

Оптимист

Я в это не верю. Пустые слова. Просто, вследствие кризиса, Содержание в атмосфере СО2 Значительно снизилось.

Разливают. Выпивают.

Эффективный менеджер (вскакивает и отбрасывает от себя стакан с криком)

Господи, Боже правый! Пить эту дрянь не дело. Смотрите, этой отравой Мой стаканчик разъело!

Сатин (не выдержав)

Боже, ну что за баран? Как мне это все надоело! Ни у кого не разъело стакан, А у него, понимаешь, разъело!

Эффективный менеджер с рыданиями выбегает из комнаты.

Сатин (устало)

Вот и славно. Достал уж своим нытьем. Есть дело поинтересней. Давайте хором споем Нашу любимую песню.

Все (наливают, выпивают, затягивают):

Было время, процветала В мире наша сторона, Было газа и металла, Было нефти до хрена. Мы ходили на охоту, Возлежали средь пиров, Скинув грязную работу В руки черные рабов. С плоских плазменных панелей Днем и ночью, круглый год Ликованье и веселье Изливалось на народ. Жизнь неслась без остановки Лишь звенели бубенцы, И сияли на Рублевке Наши замки и дворцы. Гнали вдаль трубопроводы Неустанно нефть и газ, И росли, росли доходы С каждым месяцем у нас.

Пессимист встает из-за стола и выходит из комнаты.

Нынче трубы проржавели, Лебедою поросли. Кружат черные метели, Светит зарево вдали. Стало тихо, как в могиле, Не горит ни фонаря, И трясиною застыли Нефти мертвые моря. Разгулялись злые бесы Над руинами трубы, Неподвижны “мерседесы” Как гламурные гробы. Поднялися из подвалов, Словно тучи саранчи, Стаи мрачных маргиналов — Прежней жизни палачи. Как гиены по пустыне Всюду рыщут босяки, И глазницами пустыми Пялятся особняки…

Вбегает Пессимист, бледный, с прыгающими губами. Он кричит запинающимся голосом.

Пессимист

Вы сидите тут, вам весело, Алкоголь гудит в башке, А там менеджер повесился На своем, блядь, ремешке. Рвота рот ему забила, И сработала кишка, И вот пряжка отскочила От его, блядь, ремешка.

Протягивает дрожащую ладонь, в ней блестит пряжка с надписью HUGO BOSS. Все вскакивают из-за импровизированного стола, опрокидывая икеевские табуретки. Подбегают к Пессимисту, толкаются вокруг него, зачем-то разглядывая пряжку.

Сатин (берет пряжку с ладони Пессимиста, держа указательным и большим пальцами правой руки, подносит ее к глазам, задумчиво произносит)

Надо же, пряжка. Эк его как. То-то кусал он все локти.

(С неожиданной злобой продолжает.)

Захотел удавиться — на тебе в руки                                                       флаг! Но зачем, дурак, песню испортил?

(Размахнувшись, швыряет пряжку с надписью “HUGO BOSS” в окно, кое-как заклеенное пленкой и разломанными картонными коробками. Попав в одну их многочисленных щелей, пряжка вылетает наружу.)

Занавес

Конец третьего действия

2008

Захар Прилепин

Печальный плотник, сочиняющий стихи

Такое редко случается: услышишь восемь строк — и все. Убит наповал.

В случае с Емелиным именно так и было.

Вот эти они, эти дикие и чем-то завораживающие стихи.

«Из лесу выходит / Серенький волчок, / На стене выводит / Свастики значок».

И дальше:

«Где Он, тот, что вроде / Умер и воскрес? / Из лесу выходит / Или входит в лес?»

Я иногда повторяю эти строчки про себя, совершенно не зная, о чем они.

В Емелине есть странный парадокс.

С одной стороны, нет ничего глупее, чем воспринимать все его тексты абсолютно всерьез, — что делают иногда буйные поборники тотальной толерантности (национальной, сексуальной и т. д., и т. п.). Нужно быть удивительно плоским и лишенным минимального чувства юмора человеком, чтоб не слышать, что больше всего и безжалостнее всего Емелин издевается сам над собой; или, если угодно, — над своим лирическим героем.

С другой стороны, нет ничего пошлее, чем воспринимать сочинения Емелина как срифмованные хохмы, и, слушая его, своеобразно напрягая лоб и скулы, только и ждать момента, когда можно в голос засмеяться. Нет ничего пошлее, говорим мы, потому что Емелин — это очень всерьез.