Идиллия

Лукавой нимфою иль деревенской дурой, Природой утренней, прелестною натурой, Свежо-тенистою тропинкою лесной, Росой под листьями, перетерпевшей зной. Ручьем сверкающим на каменном пороге, Двумя берёзами у полевой дороги Пусть будет лето нам. И пусть его пейзаж Янтарным пламенем украсит вечер наш. Вот утро первое (с рассветом мы встаём) Как бы пронизано зелёным хрусталём, Как бы озвучено чириканьем и свистом И как бы влагою омыто серебристой. Те дни — как персики — пушисты и румяны: Откосы горные, лесистые поляны Ласкают зренье нам, прохладу нам дают, Под каждым деревом готовят нам уют. И нет наивностей пленительней и краше, Чем эти наши дни и разговоры наши. И плеск воды в камнях, и тёмный мох на них, Когда купаемся в лесной купальне нимф. И тычется в кусты испуганная телка, И старый дуб стоит на выгибе просёлка, Покуда светотень, клубясь, меняет лица, Античной свежестью листва его струится. 1977

Утро в июне

Летним утром в кружке подсвечника холодеет свечной огарок, А июнь — травянисто ярок. Ветки сами себя рисуют, акварелью слегка подцвечивая, И выходят домам навстречу. Это мир, это — быт, устойчиво угнездившийся возле парка, Там девчонка живёт, дикарка, По соседству с рухнувшим деревом, догнивающим на опушке. Дно оврага горит веснушками. К воркованью лесного голубя Прислушиваются комнаты, И тропинка головоломная Уводит от книжной полки. Тишина почтовой страницы, Лиловеющий бег чернил, И на серые половицы Ясень тень свою уронил. Что взойдёт на почтовой бумаге, Голубоватой, как тени в комнатах, Может, голубь лесной в овраге Навеки себя запомнит, Или утренний этот огарок И зелёные эти окна Неожиданно, как подарок, В стих войдут, на листе просохнут. Будут летнее утро славить, А потом назовутся память? 1968

Музыка

И вот, казалось, музыка застыла И схлынула, как бы войдя в кристалл, На апогее звуковой стихии Готическим цветком поющий контур стал. И в сердцевине музыкальной розы, Смычком исторгнутой из мглы первостихий В замену музыки какой-то райский воздух Раскатом вечности касается щеки. 1975

Индия в Нью-Йорке

Вот кварталов синие прогалины, Синеватое движенье улиц, Мост подвешен над туманным Гангом, И на нём фонарики проснулись. Люди эти — луны светлокожие, Друг на друга, как бобы, похожие. Все спешат — и всем наверно — страшно, Вот мелькают люди и толкутся, А меня ведёт клочок бумажки — У меня — приятель из Калькутты. Он — рабочий на текстильной фабрике, У себя хотел меня оставить… Ночь идёт — хрустальная красавица, Закрывается хрустальным сари. Берег Ганга — он хорош на зависть, Мимо ходят барки-плоскодонки. Ганг — всё тот же. Только мне сказали — У него название другое. Здешний Ганг — боксёр-американец, Он мосты таскает и буксиры, И на нём фонарики сверкают, И его фонарики — красивы. Плещется в воде иллюминация, Звёзды Кришны с фонарями путая — Я ходил сегодня наниматься: Всё искал парнишку из Калькутты. Всё ходил, надеялся на чудо, Всю неделю по конторам рыскал, А потом, стремительный, как джудо, Синий дождь размыл мою записку. 1974

Школьный трамвай

На школьных стёклах — туча грозовая, Но в голосах экзаменов весна, И майское чириканье трамвая В сырой листве мелькает, как блесна. Приходит мысль об импрессионисте Покуда запевает колесо, Пока в вагон одним ударом кисти Сияющее вписано лицо. И словно краской, наливаясь счастьем И будущим сверкая наяву, Она Авророй рдеет на площадке, Она, как гром, проходит сквозь листву. Она живёт вчера, сегодня, завтра И в кубике трамвайного стекла Звучит палитрой школьного азарта На апогее сильного крыла. Но в школе ничего не понимая В стихийности своих перипетий, К. румяным стёклам школьного трамвая Мы молнию подносим, как фитиль. 1980

Вечер

Это чудо наитием древним Опечатано раз навсегда — У подножья тенистого гребня Золотистая дремлет вода. Все рассветы на нём отдыхали, Он им тайны своей не давал, Только мифы лесистым дыханьем Омывают его перевал. 1978

Антигона

О, я уйду, как никнут камыши, Я отлечу, как отлетает эхо — Пусть гибнет тело, клетка для души, Для изначальной лёгкости помеха. Любила я вечернюю зарю И горных коз на склонах Киферона, И вот, теперь сама я догорю, Уйду, как листья отрясает крона. Покорна я, раз мой настал черёд, Мы — сёстры, жрицы, матери и жёны, Хранительницы древних очагов, Мы — не строптивы, мы храним законы. Когда я в детстве слушала свирель, Когда была я девочкой весёлой, Любила травы, солнце и зверей, Любила игры, ласточек и школу, Всегда, бывало, думала — умру И стрельчатою ласточкой прикинусь, А если брат переживёт сестру, Пусть ведает другую половину. Ты не поймёшь, как с братом мы дружны, Ты узнице на слово не поверишь, Тиранам, видно, сёстры не нужны, Ты рос один, ты был самодовлеющ. Ты не поймёшь, что я была сестрой Не брату только, а ветрам и влаге, И голубым туманам над горой, И дереву, упавшему в овраге, Светилам ночи, камню и заре, Чужому брату и чужой сестре. Во славу боевого топора Ты вырастал в своей суровой школе, Но я ведь и тебе, тиран, сестра, Когда велит мне сестринская доля. Ты твёрд, тиран, ты прочен, как гранит, Ты сам себе и памятник, и память, Мы рождены, чтоб братьев хоронить, А ты рожден, тиран, чтоб нами править. Мы мучимся и всходим на костёр, Нам не дано направить ход событий, Но я умру сейчас за всех сестёр, За братьев всех, и за тебя, правитель. Я не была ещё ничьей женой, Я не жалею — быть сестрой — почётней, Всей полнотой, всей женской крутизной Служила я моим друзьям бессчётным. Дышала хвоей, знала первый снег, Любила брата и его затеи, Его дела. Я всем была для всех, Прозрачней утра и ручья светлее. Мне — умереть? Пожалуй, и умру — Блаженных теней так свободна поступь, А ты не верь так слепо топору — Не знаешь ты, что все бессмертны сёстры. Ты позабыл, тиран, что смерти — нет, Я отошла без горечи и горя, Я отдала свой потаённый свет Алмазному созвездью Антигоны. Я отлетела просто, как жила, От детства к смерти я была готова, Как будто жизнь ей прологом была, В любой сестре я воскресаю снова. 1977