Контрреволюция

Царственно и нежно роняете фразы. Лучатся глаза фиолетовой эмали. Разве можно ослушаться Вашего приказа И не пойти на смерть, если Вы послали? Мне хочется сказать Вам: «Ваше Высочество» И видеть, как толпа склоняет колени. Разве можно называть Вас по имени-отчеству, Вас, князь моих снов и моих томлений! «Новый Сатирикон». 1918, № 10.

Ручной хищник

Глаза как у тигра, который дремлет. Гибкое тело в истоме змеится. Вы — охотник в каких-то лучезарных землях И ранили на солнце изумрудную птицу. Руки с пальцами Рафаэлевой Форнарины — Как стальные держат за гриву льва. Кто вы? Ангельские или звериные У вас на губах дрожат слова? «Новый Сатирикон». 1918, № 16.

Косы

И расплелась покорная коса, И затопила розовые плечи. Бороться было незачем и нечем — И утонула ночь в девичьих волосах. А утром никли пепельные косы И ждали нового утра, И не слыхали тихого вопроса: «Дочь, где была вчера?» «Солнце России». 1916, № 27.

Солнце осени

Милая, листок золотой, осенний, Зачем столько слез, столько грусти? Пусть Ослабели звенья Цепи, сковавшей вас, Пусть час Ваш настал — Придет новый, — радостен, ал, Как осенние зори, И в ярком звездном узоре Ночь станет светлым днем. Милая, что тебе в нем? Он не жизнь, не солнце, не — ты. Сначала цвести, Потом увядать должны все цветы. Так и любовь. Скажи ей — «прости» — И сотки из печали наряды, Из слез — свей ожерелье И осень свою сделай праздником лоз винограда, Праздником хмеля. «Солнце России». 1916, № 35.

Без руля

Тони в моих глазах? Когда ты дна коснешься, От смерти к жизни ты проснешься, Запутавшись в русалочьих зеленых волосах. Люби меня, тони в моих глубинах! Я для тебя мой жемчуг берегу, Я для тебя горю опалом и рубином, Но это все на дне, а не на берегу. Не жди волны — плыви волне навстречу, Забудь о веслах и о парусах, И я тебе такой волной отвечу, Топя тебя в душистых волосах, Такой волной любви, таким каскадом страсти, Такими брызгами вспененных янтарей, Такими песнями звенящими запястий, — Скорей! «Солнце России». 1916, № 45.

Пустая комната

Постель нарядная не тронута, В молчанье стен звучит угроза. А где хозяйка этой комнаты, В которой пахнет белой розой? О ком-то, кто хотел повеситься, О чем-то злом и страшном бредят Часы, камин, качалка, креслица И шкура белого медведя. Ее любовь была приколота К его изысканной петлице. И были: страсть, вино и золото, — И было страшно им молиться. Она шла вверх по шумной лестнице — И тишины на ней искала… О чем-то темном шепчут креслица И шелк лиловый одеяла. «Солнце России». 1916, № 49.

Бисерная роза

Дождь вышивает бусами ковер На черном шелке городских панелей. Серебряные бусины по стеклам зазвенели, И в ризе бисерной — собор. Кому-то молятся заплаканные тени, Кого-то ждет отточенный гранит, — А дождь нерадостный, а дождь осенний Звенит. Топазовые нити ожерелий Змеятся и сверкают вдоль Невы. На холоде огней ее сгорели И я, и вы. И вы, и я — в плену у длинных улиц, В плену у города осенних снов; И вы, и я блаженно улыбнулись Тому, что больно от его оков, Тому, что он толпой изранен и измучен, Тому, что он унижен и в пыли. И все-таки — велик, и все-таки — могуч он, И красоту его низвергнуть не смогли. И вам, и мне мил особняк старинный, Чьи окна на сто лет укрыли жалюзи. На мраморе стены — портрет Екатерины, А за стеной — панель в грязи. И вам, и мне шлет нежные приветы Напудренных красавиц длинный ряд: О временах княжны Елизаветы Их мушки и фонтанжи говорят. Кому же страшно в этой тьме дождливой? Трусливым хочется домой. Уйти за ними разве бы могли вы? Расстаться с тьмой? Пусть будут осени унылы покрывала, Печальна колесница октября, Но над тобой, Нева, давно ли развевала Волну кудрей весенняя заря? Пусть плачет дождь над искрами топазов, Пусть хочет кто-то скорбный умереть, — Мой Петербург! Ты не горел ни разу, Но будешь пламенно гореть. Ведь над тобой, холодная столица, Два века сказочность плели, И знаешь твердо ты, кому теперь молиться: Царям небес или царям земли. Кому-то молятся заплаканные тени, Кого-то ждет отточенный гранит. А дождь нерадостный, а дождь осенний — Звенит. «Солнце России». 1917, № 23.