4. Ночлег

Знакомый луг раскинулся маняще, знакомый мост шагнул через ручей, а вот и мельница с холма крылами машет навстречу нам, и сразу вслед за ней открылся хутор белый и веселый, как легкий лебедь в зеркале воды. Уже навесились на зубья частокола обильной груши ранние плоды. Уже с крыльца своей счастливой хаты, гостям далеким по-простому рад, торопится хозяин тароватый убрать следы бесчисленных цыплят. И свору песью выбросив навстречу (беспечной помесью и масти и пород), приветливо скрипят нам «добрый вечер» косые створки стареньких ворот. Встречает двор зверья вечерним станом — базар восточный: кто во что горазд! И кажется, стихами из Корана на крыше аист поздравляет нас. А в горнице, где стен усердным мелом окна застенчивый усилен свет, в шершавых рук пожатъи неумелом степенная учтивость и привет. И так отрадно узнавать исконных святых вещей ненарушимый строй: в цветах бумажных сонные иконы, часы в простенке — с гирей составной. В углу кровать, как пуховое чудо, в подушках пестрых — и престол, и храм, здесь каждый сон — пролог добра иль худа, а труд любви — серьезен и упрям. А рядом шкаф — устойчивей столетий, на полках блюд неистребимый ряд, что получают по наследству дети и берегут в наследство для внучат… Но вот на стол, переломив узоры, ложится скатерть, хрусткая на вид, и атакуют гостя приговоры, что палка бьет, а чарка не вредит. И девка спелая, застенчиво втыкая в холсты рубашки крепкие сосцы, отрежет половину каравая, предложит к водке лук и огурцы. Как водится, начнутся тары-бары о том, о сем… Что дал Бог добрый день, что у попа гроза сожгла амбары, а лошадь — напоролась на плетень, что бродит ведьмой по хлевам молодка, что вновь Мара являлась у гумна… Вздохнет старик: «Слабее стала водка, И вообще — скудеют времена!»… А между тем, воркуя в лампе древней, огонь на гибель манит комаров. В окошке опустился над деревней лилово-розовый архангельский покров. И всходит месяц — за кустом маячит, и наконец влезает на плетень. Уже зевок в ладонь хозяйка прячет — пора ко сну: и завтра будет день… Похвалят гости водку и галушки, на сеновал ведет их дед глухой, и девушка, неся горой подушки, в глазах не гасит искры озорной… …Счастливый край! В нем бы закончить годы, быть может — дни, чтобы оставить в срок под сенью лип, среди родной природы — дубовый крест и вянущий венок. И в оный миг, став на пороге рая, увидеть вдруг, дыханье затая, что та же мельница, крылом махая, зовет на хутор инобытия, и — если ты для брата не был Каин — душе спасенной по-простому рад, встречая гостя, Сам Большой Хозяин с крыльца сметает мусор от цыплят… Гремели битвы бешеных гигантов, мир видел сны несбывшихся побед. Счастливый край! Словно страна Атлантов он потонул в пучине страшных лет. Уже иначе там живут и пашут, смеются, плачут, любят, говорят; и мельницы с холмов крылом не машут, и дом сожгли, и вырубили сад. И скажет правнук, мирно богатея на перегное наших бед и зла, что в том краю хоть жизнь была труднее но благодатней, кажется, была, что все мы в мире — гости на ночлеге, И счастлив тот, кому позволил Бог закончить жизнь в неповрежденном веке, кто просто жил и просто верить мог.

5. Богомолье

Привычный мир в предутреннем покое еще как был и вот уже не наш. В чай наспех влили молоко парное, сложили в бричку пыльник и багаж. Пока у зорь на розовой ладони дневного солнца спит слепой щенок, — по холодку бегут резвее кони, и легче пыль немереных дорог… Часам к двенадцати — жары глухая одурь… Разбит бивуак спасительный в лесу, и карий конь — неисправимый лодырь — из первых тянется и к сену, и к овсу. Из сумки старенькой извлечены маняще — в тени под деревом, где ходит холодок — пшеничный хлеб, цыпленок с манной кашей, крутых яиц резиновый белок… Воркует горлинка — то ласково, то строго, пчела гудит к неведомым леткам, и лань проносится через дорогу, как птица, перепархивая по кустам. И кажется, что в гуле сосен слышишь, благоговением предчувствий осиян, как лаврский колокол скликает волынян к горе Почаевской, что святостью всех выше… …Пройдут года… Как на иной планете в стране изгнания узнаешь кое-как, что та гора еще, как раньше, светит — в угрозе гроз негаснущий маяк. Стой, Нерушимая! Сияй и нам, и прочим, Пречистой Девы простирая омофор, на села белые во тьме чужацкой ночи, на занесенный над Тобой топор!

Костер

Жертвам революции

Когда глухим — совиным — сибирским рассветным часом, воняя бензином и горелым мясом, потухал костер Самодержца, Князя, Царя, Императора, Протектора и Куратора, и прочая, и прочая, и прочая — не остановилось народное сердце, не опустились в муке мужицкие руки, разные дела ворочая, не плакали дети, и старики не молились, и на всем белом свете никому не приснилось — как вышел из мглы рассветной, тенью столетья меряя, спешенный Всадник Медный, мрачней, чем ночная гроза, и на гибель своей Империи злые уставил глаза… А над костром вонючим, оттуда, где роняя холодные слезы, сбившись кучей, перепуганные березы ждали чуда — смотрели на Исполина, пронзая смрадные туманы, ненавидящие очи сына: — «Вот тебе, изверг пьяный!» …И собираясь по разным странам, равнинам, горам, оврагам, крепом затянув барабаны, медленным — траурным — шагом, с громкими, как трубы, именами, проходили полки за полками, и бравые знаменщики неуклонно бросали в костер знамена двухсотлетней страды ратной: — «Вот тебе — Вождь нещадный!» — И за ними, как тьма, без конца и без края, будто двинулась Земля сама — искалеченные, изувеченные, выжженным клеймом отмеченные, с колодками и кандалами, исполосованные батогами, стеная, взывая, проклиная, выжимая из лохмотьев невскую воду, в копоти построенных заводов, в копоти сгоревших скитов — будто прорвали дыру в народе — хлынули толпы мужиков: — «Вот тебе, Антихрист, Оборотень! вот тебе расчет за народ!» — И во мгле предрассветных потемок над остатком костра и тел нерожденный глядел Потомок на Зачинателя Великих Дел: — «…От державного топора будут щепки и для нового костра. Что ж, академик и плотник, и мореплаватель, и герой? Вот что построил ты, вечный работник, вот что ты сделал, шальной!» — Встало утро, как утро, на божьем свете — пахарь пахал и резвились дети… В Париже в кафе надрывалась публика: — монархия или республика? А в Москве уже кончились споры — украшали агитками заборы, вешали запоры на соборы, и на подпись лежал декрет, что покоя не будет еще двести лет…