Из сборника «СЕМИ ЦЕРКВАМ. ПОЭМЫ» (Берлин, 1923)

Вода живая

Елене Феррари

Был прожит день — не первый, не последний, один из многих дней, пережитых мирами. Алел закат над дальними горами, и в городок соседний за пищей спутники ушли. А он, усталый, сел у тихого колодца. В часы вечерние нежнее сердце бьется в приветной тишине, в ответ на каждый шорох, и душу радует лишь ей понятный звон, звучащий ласково на всех земных просторах, плывущий к ней со всех сторон, как будто он не в ней рожден, как вечный гимн о вечном Боге. Белела пыль, приникшая к дороге, ушли с полей и люди, и стада. В колодце, как в таинственном чертоге, сверкала звездами небесными вода. Из дома близкого, по лону трав зеленых, шла женщина, склонясь под водоносом, босая, смуглая, с немым вопросом в очах, на странника не обращенных. Из-под платка две пряди пышных кос, задорно выбившись, сверкали медью черной. Пришла, поставила у камня водонос, и, поглядев печально и покорно на дальних гор багряные ряды, вздохнула тихо, как вздыхают жены. «Сестра, не дашь ли мне испить воды?» — промолвил странник. Изумленный она к нему склонила взгляд: «Твои сородичи не пьют и не едят и крова нашего не делят с нами». Но улыбнувшись светлыми очами, он ей сказал: «Когда бы ты познать могла, чей дар храню я свято, просила б ты меня, как друга и как брата, чтоб дал и я тебе испить живой воды». — «Колодец наш глубок и как же без сосуда ты зачерпнул бы в нем студеную струю? Откуда же, поведай мне, откуда живую воду ты принес свою?» — «Возжаждет вновь, о женщина, кто пьет от родника, что скрыт в твоем уделе. Но утоленье вечное дает источник мой, неведомый доселе. Был знойный день и долог трудный путь, усталый я добрел до чуждого порога. Но легче ли душе, чем телу, отдохнуть? и чья, скажи, томительней дорога?» — «Плывут мечты к нездешним берегам, но нет пути, когда путей так много. Мы на высотах молимся богам и пышный храм воздвигли вы для Бога. Прости рабу за дерзкие слова: но правды нет, а горя слишком много. Кто скажет мне, мертва ли иль жива моя душа, не знающая Бога?» Бледнел закат. С небес спадала мгла, и таяли и расплывались дали. И с каждым мигом звезда без числа из темных бездн все ярче выступали. Поднялся странник — призрак или тень? — и руку положив на голову склоненной, сказал: «Настанет день, не мною предреченный, и может быть сегодня этот день. Не на высотах или в пышном храме вы поклоняться будете Тому, кто выше звезд, горящих над горами, чей свет невидим, но пронзает тьму. Есть храм иной, построенный не нами, есть жертвенник с негаснущим огнем. Там жизнь и смерть земными именами в своих молитвах мы не назовем. Есть храм иной и в этом храме — с живой водой бездонный водоем». — Стеною зыбкою вкруг них сплотились тени, и он пред ней, как призрак или тень. Поет душа: сегодня этот день. И внятен отклик будничных смятений: «Дай мне испить твоей воды живой, чтоб каждый день не черпать из колодца». Но странник ласково качает головой, и женщина за водонос берется. В Самарии, у города Сихарь, на миг приподнят Божьей благостыней пред тайною, не понятой доныне, покров, непроницаемый, как встарь. И каждый день, при каждой новой встрече, жена и муж — не те же ли везде? — твердят друг другу трепетные речи о вечной правде, о живой воде. Все вновь и вновь для кратких утолений дается нам живительный родник, и будет жаждать, преклонив колени, кто хоть однажды к роднику приник. А в нас, как в страннике, таится непочатый и утоляющий навеки водоем, и каждой встречной — щедрою расплатой — мы за мгновенье вечность отдаем. Теперь, как некогда, не тщетно ль сердце бьется? Но все пленительней обманчивая марь небесных звезд на темном дне колодца в Самарии, пред городом Сихарь. 1915

Строитель

Се, Дева во чреве примет и родит Сына.

Исаия. Гл. 7. ст. 14

То было некогда — на русской ли равнине иль на чужбине средь племени чужого? — за много лет до Рождества Христова.

I

В просторной лавке женщина стоит, смиренно просит, жалобно глядит. «Отсрочь должок, прости…» — «Господь простит — не я, Он будет побогаче. Молись Ему, коль искусит змея, а предо мной — подумай об отдаче». — «Будь милосерден. Муж лежит больной, четвертый месяц без работы. А дети есть хотят…» — «Да что ты? Скажи на милость: просят есть, а я тому виной?» — «Мне только хлеба отпусти немного. Все полностью отдам тебе, ей Богу, как только справимся. Ведь знаешь нас давно: всегда платили, в долг не брали, работали, не пировали. Пришла беда, хоть в петлю лезть…» — «Зачем же в петлю — лучше место есть: ступай в чулан, там тихо и темно, товару всякого навалено немало, и людям будет невдомек, что нынче ты не покупала, а продалась, — чтоб уплатить должок». — «А грех-то, грех…» — «Не будешь ты в ответе: ведь болен муж и голодают дети — кто виноват? — Выходит, что не ты». И женщину к чулану подвигая, Филипп шептал угрюмо: «Все скоты, и эта и другая, все люди, добрые и злые». — «Маляр пришел» — приказчик доложил. Филипп неспешно притворил за женщиною дверь, подумал, и впервые, за целый день, улыбкою кривою вдруг замерцали хмурые черты. — «Андрей, иди-ка ты» — и на чулан приказчику он указал рукою.