Из сборника «ТЕРПКИЕ БУДНИ» (Париж, 1926)

Мелите

I

«Сверкало солнце и жужжали пчелы…»

Сверкало солнце и жужжали пчелы, Горячий ветер в листьях шелестел, Гудел с ним на море прибой веселый И скалы, точно груды обнаженных тел, Недвижных и трепещущих блаженно, Одною жизнью жили со вселенной. Но день бледнел, бледнел и гас, Пока не наступил предсумеречный час На склоне дня, на зыбкой грани мрака, Тот час, который мы зовем Не ночью и не днем, А часом между волком и собакой. Стихал прибой, тускнел закат, Улегся ветер, смолкли пчелы; Густой и пряный аромат Накрыл плащом незримым долы. Все четким стало и чужим, Прозрачно-призрачным и жутким, И притаился — недвижим — Весь мир земной, и сердце с ним, Как странник медленный и чуткий. Немая, светлая тоска Неслышно в душу проникала; И вдруг, острей, чем сталь клинка, Мелькнуло острой мысли жало И боль глубоко в плоть впилась. О старость, старость, не тебя ли Впервые слух и взор объяли В тот напряженно-тихий час? Алушта. 1917

«Не верь свидетельствам простым…»

Не верь свидетельствам простым Ни рук твоих, ни глаз, ни слуха… Над крышей вьется легкий дым, Жужжит за плотным ставнем муха; Потертый, кожаный диван Просторней и свежей постели, И пыльный томик — Мопассан — Лежит нетронут две недели; Усадьба спит полденным сном, И лишь порой, неугомонный, Мальчишка тонким голоском С реки пронзает воздух сонный. Все это было много раз И так привычно, так знакомо; Но стали сказкою для нас Заглохший сад со старым домом. Не верь ни слуху, ни глазам: Улики нет былому мигу; Мы жизнь читаем по складам, Как дети маленькие книгу; И лишь иным бывает знак И явен темный лик мгновений, Как обнажают наш костяк Лучи высоких напряжений. Париж. 1925

«Должно быть, в карты или в кости…»

Должно быть, в карты или в кости Или побившись о заклад, Я проиграл лихому гостю Все то, чем стал бы я богат. Когда и как случилось это: В бреду ли или с пьяных глаз?.. Но час расплаты — черный час — Наверно, был отмечен где-то. Все чаще в жуткой мгле ночей И днем средь гула городского Мелькает взгляд — не знаю, чей, — Звучит неявственное слово. И что печали прежних лет, Тоска разлук и скорбь утраты, Когда на сердце горя нет, И все ж оно тисками сжато? Давно не помнит ни о чем И только бьется торопливо, Как будто за моим плечом Расчета ждет игрок счастливый. Париж. 1925

«Как жемчуга поддельного мерцанье…»

Как жемчуга поддельного мерцанье, Утеха обнищавших богачей, Остались мне одни воспоминанья Моих былых и подлинных страстей. И где они, доверчивые жены, Мгновенные попутчицы мои, Восторг томительный ночей бессонных И щедрая безудержность любви? Они ушли, к другим или в могилу, Ушли они, как молодость прошла, И только память с верностью постылой Еще глядит в пустые зеркала. Но я живу и памяти не верю, Гостей приблудных в гости я не жду, И пусть они скулят за темной дверью, — Не выйду к ним и в дом не поведу. Мне жизнь была причудливой затеей, И в мудрости я не был уличен; Но твердо знаю, что всего глупее Я буду в день моих же похорон. Париж. 1925

«Есть краткий миг, когда сильнее смерти…»

Есть краткий миг, когда сильнее смерти Пышнее жизни нищая любовь, И кажется, что жернова часов Судьба неугомонная не вертит. Но миг пройдет, как все проходят миги, Очнемся и увидим, что кругом Ничто не изменилось: те же книги Вдоль стен и тот же грохот за окном; Привычный голод в утомленном теле, И холодно и стыдно быть нагим; И каждый шаг, когда сойдем с постели, Ведет туда, где рок неумолим. Гудит толпа, снуют автомобили, Как проститутка город разодет; И денег хмуро ищем на обед, Забыв о том, как царственно любили. Париж. 1924

«У модных лавок, где бока…»

У модных лавок, где бока Мне отдавили парижане, Я в стеклах вижу двойника, Каким он был бы на экране; И бледность строгую свою, И рот с усмешкою короткой, И взгляд упорный узнаю, И торопливую походку. Когда под низким потолком Заснув, себя я вижу в небе, Мне так же облик мой знаком И соблазнительно враждебен; И возвратясь издалека, С усильем тяжким отстраняю Такого точно двойника, Каких в витрине оставляю. Оставил там, где пустота, И не оставил — уничтожил; И снова — улиц пестрота, Толпа, и я, ни с кем не схожий. Но тщетно разум шепчет мне Про сонный бред и отраженье: В его словах, как при луне, Одно сплошное наважденье. И надо где-нибудь присесть И, выпив кофе подогретый, В газете биржу перечесть, — Чтоб вновь поверить жизни этой. Париж. 1925