«Безбожья хмурый проповедник…»

Безбожья хмурый проповедник, О, как высмеиваешь ты Мои возвышенные бредни, Мои бессвязные мечты. Кричишь, открыто негодуя: «Какая ложь! какая тьма!» Что ж? — Бессердечности ума Безумье сердца предпочту я.

«Измученная, чуть живая…»

Измученная, чуть живая, Со свечечкой в руках худых, Не замечая, не стирая Ни слез, ни капель восковых, Закрыв глаза, она молилась И кланялась в кадильный дым. И так мне стыдно становилось Пред горем страшным и простым.

«Опять волнуются народы…»

Опять волнуются народы, Опять вершители судеб Клянутся именем свободы И делят скот, дома и хлеб. И нет ни имени, ни меры Бездонной скудости земной, — И пять хлебов ничто без веры, И нищий наг, и слеп слепой.

«Свобода, — о, восторженное слово!..»

Свобода, — о, восторженное слово! Ты как блистательный огромный щит, Где отраженье солнца золотого Сверкает, и дробится, и горит. Не видим мы, слепцы, какой железный, Какой непререкаемый закон И в этой непомерности надзвездной И в чашечке цветочной затаен.

«Одни считают в небе созвездия…»

Quid dedicatum poscit Apollinem…

Hor

Одни считают в небе созвездия, Их бег сверяя с тайными судьбами, И на папирусы заносят Числа, исполненные значенья. Другим отрадно в шуме и грохоте За громкой славой гнаться, за подвигом, — И над испуганной толпою В звоне меча изрекать законы. Но мне лады свирели несложные Дороже труб и криков воинственных, И звездной книги мне яснее Сотовый мед в руке любимой.

Поездка в Линге

«Готово? — В путь!» Приветливый толстяк Взмахнул рукой, — и мощная машина Рванулась с места. Мягко покачнувшись На кожаном сиденье, мы с соседом Слегка ударились плечом к плечу И мирно улыбнулись. Перед нами Две парочки, а впереди высокий Угрюмый юноша, по виду немец, В плаще и устрашающих очках. Автомобиль летит. За нами следом И пыль и дым пахучего бензина, Навстречу нам сады и огороды, На грядках пугала и с ними рядом Спокойно скачущие воробьи. Но вот уж лес. Не замедляя ходу, Несемся в гору. По краям дороги Многосаженные толпятся сосны И кланяются, и шумят вослед. Дорога извивается. Направо Отвесная гранитная стена, Налево сосны. Вдруг — прорыв: с разбега Мы вылетаем на крутой утес. С двухверстной высоты вниз, по уступам, Сбегает лес: деревья выгибают Стволы вдоль скал, откидывают ветви, Как в ужасе пред бездной отступая. …………………………………………….. Сосед-француз болтает милый вздор О завтраке, о небе, о Вогезах, Я слушаю с учтивою улыбкой, — И вот уже не слышу: с вышины Мы, чудится, срываемся в ущелье. Туннель — и снова яркий свет и ветер, И озера блистающие воды, И далеко на синем горизонте Вогезских гор прерывистая цепь: Огромные, они напоминают О грозном, о величественном мире, И кажется душе, что им подобно В безмолвии над дольнею землей Она возносится… «А вот и Линге!» — Шофер протягивает руку влево. И точно: там, за ближним перелеском, Разделены извилистой ложбиной, Два исполинских высятся холма. Они стоят, как будто Божьим гневом Опалены: проклятые обрубки Сухих стволов, без листьев, без ветвей, Сбегают вниз сожженными рядами, И молодые свежие побеги Вкруг них растут испуганной толпой. У кладбища мы сходим. Здесь лежат Французские стрелки: двенадцать тысяч, По сорок-пятьдесят в одной могиле, Над каждой — белый деревянный крест. Двенадцать тысяч жизней!.. Неглубокий Песчаный ров, — и вот уж мы идем Немецким кладбищем: кресты и сосны, И вновь кресты: на двух-трех имена, А прочие без имени. Траншея. Молчаливой вереницей Мы движемся: направо и налево — Кротовые, глухие переходы, Засыпаны, завалены землей; Кой-где торчат расщепленные доски, И между ними, на земле, повсюду Обрывки проволоки заржавелой, Как в лихорадке спутанные корни Чудовищных растений. В вышине, Над головою, узенькой полоской Сияет бледно-голубое небо. Скорее, прочь отсюда!.. На вершине, На месте, где немецкой батареи Следы виднелись, я остановился И сел на камень. Спутники мои Ушли вперед. Спокойною прохладой Был полон воздух. Где-то в глубине Деревья тихо-тихо начинали Свое вечернее богослуженье, И солнца красноватые лучи Ложились на долины. Я сидел Задумавшись. На этом самом месте И день и ночь в пороховом дыму Метались люди, падали, — но криков Никто не мог расслышать: самый воздух Гремел от ураганного огня. Наводчики бежали. Офицер Бросал отрывистые приказанья, — И вдруг кидался в сторону и падал, Хватая воздух ищущей рукой. Победа? Слава? — Господи, как мало, Как мало дней до полного забвенья! Мне стало страшно в этой тишине. Я бросился бежать, но в переходах Запутался, не находя дороги; Я останавливался и бежал, Скользя и спотыкаясь. Наконец, Заслышал я рожок автомобиля: Меня искали. Через две минуты Я вышел на дорогу. В то мгновенье, Когда мы снова тронулись, сосед Мне крепко стиснул руку выше кисти; Я молча оглянулся: было бледно, Почти измучено его лицо. ……………………………………………. На перекрестке мы затормозили: Навстречу нам порожняя телега, Тяжелым запряженная волом, Прогромыхала. Девушка-эльзаска, Красивая, с веселыми глазами, Сидела свесив ноги с облучка И пела песню. 1927, Вогезы