«Раньше был всегда веселым…»

Раньше был всегда веселым, Жизнь свою, как песню, пропел. По чужим и по нашим селам Проходил, беззаботен и смел. Где же вы, веселье и сила? Стал покорным, как раньше был груб. Это ты мне глаза погасила, И согнала улыбку с губ. Лишь теперь мне понятно впервые: Оттого мое сердце в крови, Что всю жизнь не склонял головы я Ни от пули, и ни от любви!

«Моя история: она длинна…»

Моя история: она длинна, — Я постараюсь изложить короче — Пятьсот страниц — былые времена Не стоят трех кровавых наших строчек. Из Праги вы уехали… И я Уехал… только в сторону другую. Казалось мне, что там моя семья, Там женщину я бросил дорогую. Я искренно хотел тогда спасти Ее, а с нею тень иллюзий… Но где там — можно ль было увезти Пятьсот пудов, как приложенье к музе! Я никогда не видел до сих пор (А прожил я уже полвека) Чтобы ночной горшок и прочий сор Мог быть дороже жизни человека. И я уехал, только не туда, Где можно было выждать передрягу, Тоска и боль не в эти города, А привели меня обратно в Прагу. Приехал я туда, как неживой, Без всякой цели, смысла и дороги, В последний раз пройтись по мостовой, Где только что ходили твои ноги. Что я увидел? Внешне — тишь да гладь, Но чехи, сволочи, уже жужжали. Открыто трусили еще восстать, Но двух солдат убили на вокзале. Что ж делать мне? И грустно я пошел Как встарь, святому Павлу поклониться, Спросить полштоф, за наш усесться стол, И, как и полагается, напиться…

«Какою-то каплей вино мое отравлено…»

Какою-то каплей вино мое отравлено, К словам недоконченным точка приставлена, Чем сердце болело, чем было встревожено Все вычтено, сложено и перемножено. Кем это исполнено, кем это велено, Но все на какие-то клетки разделено, И люди живые с живыми их лицами Все стали крючками, значками, таблицами…

Сонет

Я слушаю, как шепчет тишина, И этот шепот в сердце отдается, И кажется, что прошлое вернется Из темноты закрытого окна. Плывущая так медленно луна Серебряною розой улыбнется, Окно внезапно настежь распахнется, И комната не будет так бедна… В ней расцветут чудесные узоры, Серебряный ковер уляжется в ногах, И сердцем я почувствую, что скоро Твой силуэт покажется в дверях, Пройдет в окно, бесплотный в лунном свете, И вслед за ним окно захлопнет ветер. 1948

Ежик

По нашим комнатам гуляет ежик, Еще он пахнет лесом и травой. Он топает ступнями серых ножек, Как в позабытых сказках домовой. Он крохотный, но мудрый и колючий, Доверчивый и осторожный зверь. И странно мне: какой инстинкт могучий Ему всегда указывает дверь! Он взаперти, но часто у порога На задних лапках тычет носом в щель… Нет, ежик, подожди еще немного, Не уходи на зимнюю метель. Ну, а потом, тебя мы не обидим, И наши отношения чисты: В весенний день с тобой мы вместе выйдем, И ты уйдешь домой, в свои кусты… Но… верно потому, что мы не звери, И наш инстинкт безвременно угас, Как трудно нам найти дорогу к двери, В которую бы выпустили нас. 1949

«Маленький, насмешливый и гордый…»

Маленький, насмешливый и гордый В бурке вместо черного плаща, Не умел он бешеных аккордов Ни в стихах, ни в жизни укрощать. С Богом, с совестью, с неотвратимым роком Вел он смелый и неравный бой… Быть средь современников пророком — Тяжкий жребий, посланный судьбой. Лед и зной божественного дара Сочетала в нем судьбы рука — С бесшабашной удалью гусара Сквернослова и озорника. Есть домишко возле самой кручи, Там, где ночи влажны, дни сухи — В нем за дерзость сосланный поручик Пил, томился, и писал стихи. И туда же, ненависть отринув, С мертвой дрожью побелевших губ Приходил взволнованный Мартынов Посмотреть в последний раз на труп. Ведь вчера еще змеился смехом Рот надменный, что теперь закрыт. Никогда ущелий горных эхо Этот дерзкий смех не повторит. И сейчас, когда навеки нем он, Над покрытым буркой мертвецом Пролетел, быть может, мрачный Демон С вписанным в бессмертие лицом.

«В детстве засыпал с молитвой “Верую”…»

В детстве засыпал с молитвой «Верую», Прожил жизнь, не веря, не любя… И воздал Господь мне полной мерою, О моем неверии скорбя. И за то, что ты зовешься Верою, Запретил Он мне любить тебя.