— Наклонитесь ко мне, святой отец, — прошептал он чуть слышно.

Священник вопросительно взирал на больного. Тот выпростал руку из-под одеяла, и монах увидел на указательном пальце больного перстень с печаткой. Это украшение походило на перстень с саламандрой, находящийся в обладании самого патера! Неужели новый посланец отца Фульвио ди Граччиолани?..

— Ed majorem dei gloriam! 130 — многозначительно прошептал больной.

— Аmen! — отвечал монах, склоняясь еще ниже к изголовью.

— Недавно я посетил Венецию и беседовал с отцом Фульвио. — Голос больного был слаб. Он задыхался и делал большие усилия, чтобы говорить отчетливо. — Лорд Ченсфильд навестил Мраморное палаццо и был принят графом Паоло д'Эльяно. Сюда направляется доктор Буотти. Я прибыл раньше, чтобы предупредить вас об этих событиях. Святой отец благословляет задуманные вами начинания и просит не медлить ни часа...

— Простите, ваше превосходительство, отец Фульвио не вручил вам письма для меня?

— Условия нашей встречи исключали такую возможность. Он вручил мне вместо пароля и письма этот перстень... Промедление грозит крушением нашего святого дела... Он просил вас позаботиться не только о судьбе вашей духовной дочери, но и не забывать... юридической конторы Ноэль-Абрагамс и Маджарами. Насколько я понял, патер Фульвио считает нужным, чтобы Лео Ноэль-Абрагамс разделил судьбу наследницы...

— Ваше превосходительство, вы утомились... Не утруждает ли вас долгая беседа?

— Брат Бенедикт, я стою в преддверии... Прошу вас, брат мой, известить отца Фульвио, что Бернар де Бриньи исполнил перед кончиной свой долг!..

Поздно вечером в Ченсфильд прибыл доктор Рандольф Грейсвелл. Он был очень утомлен и не слишком обрадован перспективой провести бессонную ночь у одра умирающего чужестранца. Слуга барона проводил врача в покой. В свете ночника виднелся полог, свисающий над постелью больного. Врач подошел к постели.

— Дайте сюда больше свечей, — приказал он отрывисто и отвел полог в сторону.

К немалому изумлению врача, постель оказалась пустой; в то же мгновение на плечо доктора Грейсвелла тяжело опустилась из-за полога чья-то рука.

Сощурив близорукие глаза, доктор всматривался в лицо высокого седого старика. Человек стоял в небольшой стенной нише за пологом, рядом с постелью. Он был в ночном одеянии и халате.

— Доктор Грейсвелл, — заговорил этот странный больной, — я вызвал вас сюда под предлогом моей болезни. Приношу тысячи извинений за причиненное вам беспокойство, но дело не терпит отлагательства. Речь идет о важной тайне.

— Кто вы? — Доктор испытывал нечто весьма похожее на испуг.

Его собеседник поднял ночник и приблизил свое лицо к глазам врача.

— Доктор! Вы видите перед собою капитана Бернардито Луиса эль Горра.

От неожиданности доктор Грейсвелл чуть не сел мимо стула.

— Синьор Грейсвелл, — продолжал Бернардито, — вы должны понять, что я не открыл бы вам своего настоящего имени, если бы замыслил нанести тайный вред законным владельцам этого дома. Садитесь в это кресло, зажгите сигару и выслушайте, что привело меня сюда под именем французского роялиста... А вы, майор Бредд, — повернулся «барон» к своему мнимому слуге, — оставайтесь у двери и следите, чтобы нас никто не вздумал подслушать...

...Через три часа доктор Грейсвелл вошел в будуар хозяйки дома.

— Миледи Райленд, — сказал он бесстрастным врачебным тоном, — у вашего гостя барона де Бриньи тяжелая форма воспаления легких. Обстоятельства не позволяют мне остаться в Ченсфильде, но больной так плох, что нуждается в заботливом уходе. Я пришлю из Бультона сиделку, но она сможет приехать только утром. Не смогла бы мисс Изабелла взять на себя труд немного побыть у постели страждущего? Это знатный дворянин, а ваша дочь хорошо умеет ухаживать за больными.

Леди Эллен послала за дочерью, и доктор повторил ей свою просьбу. Мисс Изабелла покорно отправилась в покой к больному французу. Мисс Тренборн обещала сменить свою воспитанницу через два часа.

В ченсфильдском доме у патера Бенедикта Морсини имелась как бы временная резиденция, которая по традиции сохранялась за патером с тех пор, когда он еще давал уроки латыни малолетней наследнице поместья. Некогда в этой комнате со стрельчатыми оконцами, занимавшей самый верх левой замковой башенки, жил и трудился над своими рисунками юный живописец Эдуард Мойнс... Бывая в Ченсфильде, патер всегда останавливался в этом уединенном покое, куда вела крутая железная лесенка. Слуги замка так и прозвали эту комнату «кельей» и редко туда заглядывали.

Здесь, в своей «келье», отец Бенедикт ожидал теперь отъезда доктора Грейсвелла, чтобы отправиться с ним и Бультон в одной карете. Ему не терпелось услышать врачебный приговор над своим знатным французским единоверцем. Сойдя вниз, в столовую, он услышал от миледи, что положение больного является угрожающим и что временно роль сиделки приняла на себя мисс Изабелла. Патер отыскал доктора в вестибюле; врач дожидался кареты.

— Достопочтенный мистер Грейсвелл, — обратился иезуит к врачу столь вкрадчивым голосом, будто он просачивался сквозь щели запертых дверей, — вы позволите мне разделить с вами место в карете?

— Пожалуйста, — ответил врач безразличным тоном. — Надеюсь, ваши сборы не будут слишком долгими? Карету скоро подадут.

Монах торопливо поднялся наверх. Но отправился он не в свою «келью», а в покои больного француза. Прошмыгнув через переднюю, где дремал слуга Франсуа Буше, патер приоткрыл дверь в опочивальню барона. На столике у постели горела лампа, свет ее падал на лицо добровольной сиделки, мисс Изабеллы Райленд.

Патер Бенедикт никогда еще не видел Изабеллу в состоянии такой глубокой душевной подавленности. На побледневшем, осунувшемся лице наследницы Ченсфильда появилось новое выражение горечи, тревоги и скрытого гнева. Покрасневшие веки отяжелели, глаза потеряли блеск и задор. Даже губы, еще недавно полудетские и пухлые, как у веселых ангелов с полотен итальянских мастеров, стали как будто тоньше и суше. Эти сжатые губы сделали все лицо Изабеллы более взрослым, зрелым; в нем ничего не осталось от шаловливой ребяческой беспечности.

Бенедикт Морсини почувствовал сразу, что причина этой перемены не имеет никакого касательства к близкой кончине старого француза. Изабелла боязливо покосилась на постель и знаком попросила монаха отойти в дальний угол.

Патер покачал головой, ибо не считал необходимым остерегаться ушей мосье де Бриньи.

— Говорите спокойно, дочь моя. Душа этого человека — около врат царства. Земное уже недоступно ей.

— Святой отец, я в страшной тревоге. Мне представлены неопровержимые доказательства, что человек, называвший себя Алонзо де Лас Падосом, а ныне зовущийся Лео Ноэль-Абрагамсом, — действительно мой родной брат Чарльз Райленд.

— Белла, я догадываюсь: вы были у них этой... мнимой юридической конторе?

— Да, отец мой, я вчера виделась с братом... Боже мой, я теперь жизни своей не рада! День ото дня все страшнее, все непонятнее... Вчера Чарльз показал мне свой медальон. Сомнений нет: человек этот — родной мой брат. Мы подошли с ним к зеркалу... Господи! Он гораздо лучше меня, но у нас одни и те же черты!.. Мне хочется спрятаться от людей... Я не могу больше!

Изабелла отвернулась и зарыдала. Больной пошевелился в постели и глубоко, тяжко вздохнул. Слова девушки были сбивчивы, но патер Бенедикт уловил их смысл. Он ласково тронул ее за плечо, и мисс Райленд повернула к нему измученное лицо.

— Скажите мне, моя возлюбленная дочерь во Христе, знает ли ваш брат, что вы... ничего не утаили на исповеди от служителя бога?

— Да, святой отец, Чарльз это знает, и он устыдился своего прежнего недоверия к вам. Он понял, как глубоко было его заблуждение, ибо иначе он давно был бы схвачен... А его намерения... Боже мой, я не могу повторить его страшные слова...