IV. ОТСУТСТВУЮЩАЯ ДУША

        Ты чужд быку, смоковнице, и коням, и муравьям у твоего порога. Тебя не знает вечер и ребенок, — ушел ты навсегда, навеки умер.         Ты чужд хребту иссеченному камня, атласу черному, в котором тлеешь. Ты чужд своим немым воспоминаньям, — ушел ты навсегда, навеки умер.         Придет к нам осень с гроздьями тумана, улитками и снежными горами. Никто в твой взор не взглянет светлым взором, — ушел ты навсегда, навеки умер.         Да, потому что ты навеки умер, как мертвые, оставившие землю, как мертвые, которых забывают средь кучи мусора и псов издохших.         Пусть чужд ты всем. Тебя я воспеваю. Я сохраню твой мужественный облик, и зрелость опыта, и жадность к смерти, вкус терпкий губ твоих и привкус грусти в веселой смелости твоих порывов.         Родится ли когда иль не родится о судьбой такою бурной андалузец? О красоте твоей пою со стоном, и грустно шелестит в оливах ветер.

ШЕСТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ ПО-ГАЛИСИЙСКИ (1935){151}

Перевод Ф. Кельина

МАДРИГАЛ ГОРОДУ САНТЬЯГО

        Дождик идет в Сантьяго, сердце любовью полно́. Белой камелией в небе светится солнца пятно.         Дождик идет в Сантьяго: ночи такие темны. Трав серебро и грезы дик закрывают луны.         Видишь, на камни улиц падает тонкий хрусталь. Видишь, как шлет тебе море с ветром и мглу и печаль.         Шлет их тебе твое море, солнцем Сантьяго забыт; только с утра в моем сердце капля дождя звенит.

РОМАНС ПРЕЧИСТОЙ ДЕВЫ И ЕЕ ЛАДЬИ

        Это праздник, праздник ночью, праздник маленькой Пречистой и ее ладьи!         Дева росту небольшого, серебром блестит корона. Племенных быков четверка впряжена в ее повозку.         А стеклянные голубки дождь несли с собою в горы. Сквозь туманы сонм усопших устремился в тесный город.         О Пречистая! Ты лаской кроткий взор согрей коровий, убери цветами плащ свой, сняв их с савана усопшей.         Над Галисией высоко в небесах восходят зори, и Пречистая дорогу направляет в дом свой, к морю.         Это праздник, праздник ночью, праздник маленькой Пречистой и ее ладьи!

ПЕСНЯ О МАЛЕНЬКОМ РАССЫЛЬНОМ{152}

В Буэнос-Айресе есть волынка, та волынка над рекой Ла-Платой. Норд на ней играет, влажным серым ртом к ней прикасаясь. Бедный парень Рамон де Сисмунди! Там, на улице Эсмеральды, грязь, и весь он испачкан грязью, пылью ящиков и прилавков. Вдоль по улицам бесконечным, по зеленому берегу пампы той порой галисийцы гуляли, о долинах нездешних вздыхая. Бедный парень Рамон де Сисмунди! Он в волнах услыхал муиньейру{153}, между тем как пасла его память семь быков луны туманной. Шел по берегу он речному, шел по берегу он Ла-Платы, там, где ивы и кони немые вод стекло в этот час ломали. Но не слышал он стона волынки, великана волынщика в небе не заметил со ртом крылатым. Бедный парень Рамон де Сисмунди! Хоть по берегу шел он Ла-Платы, лишь увидел он дня угасанье да багровую стену заката.

НОКТЮРН МАЛЕНЬКОГО УТОПЛЕННИКА

        По берегу к броду пойдем мы безмолвно взглянуть на подростка, что бросился в волны.         Воздушной тропою, безмолвно, пока его в океан не умчала река.        Душа в нем рыдала от раны несносной, баюкали бедную травы и сосны.        Луна над горою дожди разметала, и лилий повсюду она набросала.        У бледного рта, что улыбкою светел, камелией черной качается ветер.        Покиньте луга вы и горы! Безмолвно глядите: вот тот, кого приняли волны.        Вы, темные люди, — в дорогу, пока его в океан не умчала река.        Белеют там в небе туманы сплошные, там исстари бродят быки водяные.         Ах, как под зеленой луной, средь долин, над Силем{154} деревьев звенит тамбурин!         Скорее же, парни, скорей! Глубока, его в океан увлекает река! вернутьсявернутьсявернутьсявернуться