* * *

«Был погожий вечер, грустный вечер лета…»

Перевод Б. Дубина

Был погожий вечер, грустный вечер лета. Жухлыми плетями с каменного вала висла повилика. В отдаленье где-то струйка напевала. Повернулся ключ мой в скважине замковой простонали петли заржавелой двери, что с глухим ударом затворилась снова, запечатав мертвый сумрак повечерья. Тихо и безлюдно было за оградой. Лишь вода звенела и, маня руладой, выводила к плитам, где струя фонтана, падая на мрамор, пела неустанно. — Позабытый сон твой с песенкою этой вспоминаешь? — пела струйка ледяная. — Был дремотный вечер дремлющего лета. — Нет, не вспоминаю, — отвечал воде я, — позабыт он вместе с песнею твоею… — Был такой же вечер, и струя фонтана падала на мрамор так же неустанно. В той же, что сегодня, буксовой куртине песенка звенела, что звенит и ныне. Разве ты не помнишь? Тяжелели ветки от поспевших яблок огненной расцветки, как сегодня… Разве ты не помнишь это? Был такой же вечер дремлющего лета. — И отрадна песня, что немолчно льется, а не знаю снов я, о каких поется. Знаю, что и раньше яблоки алели в безмятежных водах твоего потока; что давно печали в сердце отболели, миновали снами той поры далекой; что любовь и прежде мороком извечным повторялась в этом зеркальце беспечном, — старое преданье лучше расскажи ты, расскажи о счастье, что давно забыто. — О забытом счастье не проси преданий: ничего не знаю, кроме грусти давней. Был погожий вечер дремлющего лета… Горько ты склонялся над водою этой; и, делясь тоскою, припадал ты к струям в тот погожий вечер горьким поцелуем. Припадал ты к струям, жаждою пылая, и осталась прежней жажда та былая. — Так прощай навеки! Неустанным звоном лейся по безлюдью в этом парке сонном — и прощай навеки: песня твоя ныне еще горше, струйка, чем мое унынье. Повернулся ключ мой в скважине замковой; простонали петли заржавелой двери, что с глухим ударом затворилась снова, запечатав мертвый сумрак повечерья. * * *

«Я слышу напевы…»

Перевод О. Савича

Я слышу напевы старых-старых песен, поют их дети, играя вместе и вместе изливая своих сердец мечтанья, как изливают воду каменные фонтаны: всегда на тех же нотах со смехом и слезами, но смех тот невесел, а слезы льются сами без горечи и боли, — и с ними льются чинно любовные печали легенд старинных. В детском рассказе о печали страстной история туманна, но горе ясно; и так же ясно вода ведет сказанье о старой любви, которой удел — молчанье. На площади старой в тени играя, пели дети хором… Струя крутая каменного фонтана лилась не смолкая. Дети пели хором наивную сказку о чем-то, что проходит и не придя погаснет: история туманна, но горе ясно. И этому рассказу фонтан спокойно вторил историю отбросив, рассказывал о горе.

Берега Дуэро{30}

Перевод М. Самаева

Аист глядит с колокольни, обозревая округу. Вкруг развалившейся башни с криками, как с перепугу, носятся ласточки. Вихри, лютые бури, метели, словно дыхание ада, с белой зимой пролетели. Утро. И слабое, низкое солнце с трудом прогревает скудную землю сорийскую. Зелень косматых сосенок заголубела, вздохнула. Вся удивленье, спросонок робко весна проглянула из тополей. Под обрывом, меж берегов, на приволье дремлет Дуэро. Есть что-то детское в радости поля. Среди травы голубеет, в утреннем мареве нежась, новорожденный цветок. О первое данная свежесть тайной поры обновленья! Тополи белых дорог, тополи белых селений, снежной горы полыхание средь голубого огня. Солнце безбрежного ясного дня… Как хороша ты, Испания! * * *

«На вымершую площадь…»

Перевод Б. Дубина

На вымершую площадь ведут проулки по глухим кварталам. Наискосок — церковка чернеет облупившимся порталом; с другого края — пальмы и кипарисы над стеной белёной; и, замыкая площадь, — твой дом, а за решеткою оконной — твое лицо, так счастливо и мирно сквозящее, за сумерками тая… Не постучу. Я тороплюсь сегодня, но не к тебе. Приходит молодая весна, белея платьем над площадью, что гаснет, цепенея, — идет зажечь пурпуровые розы в твоем саду… Я тороплюсь за нею… вернуться