* * *

«Если б только роз я жаждал!..»

Если б только роз я жаждал!.. Только звезд — и больше ничего!.. Но в явленье малом каждом вижу то, что видно сквозь него.

МЕЛОДИЯ ХОРОВОДА

(История Тересы… Девочки.) Историю жизни моей вам я хочу рассказать. Эта жизнь была золотая, — о радуга, в сердце моем разлитая! — эта жизнь была золотая, королевским дворцам под стать. Историю жизни моей расскажу я вам снова. Она пылала кровью багровой, — о радуга, в сердце вошедшая мне! — она пылала кровью багровой, как пылает мак по весне. Историю жизни моей я вам расскажу опять. Эта жизнь серебром сверкала, — о сердце, ставшее радугой небывалой! — эта жизнь серебром сверкала, прозрачной реке под стать.

ДЕТИ БЕГУЩИЕ

Дети, которые пели весь день, завтра песню опять запоют.       Но не вернется ушедший день. Завтра, завтра — кричат упрямо, — завтра сильней запахнет сирень, завтра громче колокол грянет, завтра под солнцем исчезнет тень.       Но не вернется ушедший день. Это бегство спешное из сегодня к новым рассветам, к иному огню, к новым деревьям шажок — с дороги, куда не поставишь опять ступню.       Бегство, бегство к смертному дню. Другое солнце, другие воды, лестниц иных иная ступень — ибо все, что было вчера, нисходит за умершим днем в могильную сень.       И не вернется ушедший день. Дети, что бегали целый день, завтра снова начнут беготню.       Бегство, бегство к смертному дню. * * *

«Щемящая боль забвенья!..»

Щемящая боль забвенья!       Лоб, огромная кладовая, где собраны памяти звенья, где навсегда остались исчезающие мгновенья.       Как удивительна вечность вещей преходящих, случайных: и радость не иссякает, и горе всегда изначально…       Все рассветы и все закаты. Все прощанья всех расставаний вечерних; всех полночей все звездопады; всех возрастов женщины, устремившие к солнцу взгляды… * * *

«Божественно чистой росой окантован…»

Божественно чистой росой окантован, влажным забвением скован, перед рассветом городишко кажется средневековым. Но солнце ему возвращает снова современной эпохи приметы. * * *

«Отблески стекол цветных на мраморе пляшут…»

Отблески стекол цветных на мраморе пляшут; в пространстве желтом, сиреневом и зеленом жены нагие по лепесткам ромашек ворожат мечтательно и напряженно. Над звонкой оградой голубиная стая, лазурный фонтан смеется тонко и длинно, нагота блистает белизной горностая, шелковистой мальвой и золотым муслином. Женщины смотрят магически и лениво и в теплые краски погружаются тихо; и мелодия солнца звучит лейтмотивом в этой певучей и пестрой неразберихе. * * *

«Быть сильным или слабым? Что же…»

Быть сильным или слабым? Что же решить — быть слабым или сильным? Стать наблюдателем сторонним?.. Ловцом выносливым, двужильным?.. Смотреть на дождик над водой, на стаи облаков бесплодных и слушать, как растут деревья, как плещется фонтан холодный… Иль не глядеть вокруг, не слышать… И только труд, лишь труд извечный… Тебя он сделает незрячим, глухим… каким еще?.. Конечно — немым; немым! — немым и грустным, всегда печальным, безъязыким, как придорожный тихий камень, иль как младенец, спящий в зыбке…                 Контраст моей печали — незыблемо-прекрасный вечер… И все, что чувства отвергали, когда я сильным становился, приходит вечером из дальней дали… * * *

«У хрупкого хрусткого ветра…»

У хрупкого хрусткого ветра цветочный и солнечный вкус… Какой удивительно грустный ветра и сердца союз! Уже начинается осень; лирический бард — соловей — оплакал багряные листья средь колких, как солнце, ветвей. Дождит временами. Все чаще — все слаще! — любовный озноб, и женщины призрак знобящий не выгнать из яви и снов. И плоть уже стала не плотью: она, как морозный цветок, при вспышках желанья теряет за лепестком лепесток.