Из книги

«ВЕТЕР НАРОДА» (1937){226}

ЭЛЕГИЯ ПЕРВАЯ{227}

Перевод О. Савича

Федерико Гарсиа Лорке, поэту

С заржавленным копьем, под видом пушки, твердь земную, чахлую, где чаянья и корни сажает человек, пересекает смерть, кидая соль, как дождь, и черепа, как зерна. Цветение эпох — как долго радость длится? Ведь солнце кровь гноит, и затрудняет вздох, и заставляет тьму темнейшую родиться. И боль и плащ ее опять, опять выходят нам навстречу. Опять в тупик, где слезы — бытие, вхожу, дождем иссечен. Я в этой тьме навечно; ее окраска — горечь без исхода, и в ней что глаз, что поводырь — слепец; светильник гаснущий стоит еще у входа, где ожерелье из неистовых сердец. Внутри колодца плакать в соседстве с безутешною основой воды, и слез, и мрака, и сердца я желал бы, — там, где б никто не знал ни глаз, ни слова моих и праха слез не увидал бы. Вхожу медлительно и лоб склоняю медлительно, и сердце рвут удары медлительно, и, медленно сникая, я плачу вновь, припав к ногам гитары. Среди всех павших, и в тоске и в боли не забывая эха ничьего, за то, что он звучал в моей душе всех боле, я, плача, выбираю одного. Он звался Федерико вчера, — и вот зовется мертвецом; ходил вчера по всей земле великой — и вот лежит в земле под чабрецом. Подумать: кем ты был и — нет тебя! Волненье и улыбку, которых слушались гранит и скрипка, от губ своих отбросив, ты стал печальным, и теперь, скорбя, ты рая только для кладбища просишь. Свинцовый, без движенья, сон вижу твой сквозь брови, защиту — безразличье уваженья — и твой наряд — скелет без капли крови. Тот ветер, что мгновенья уносит, как лавиной, унес с собой твой век, твой голубиный; твой век — прибой из пены, воркованье и в небесах и в окнах трепетанье. Ты с яблоком в родстве, не справиться червю с твоею кровью, не пировать ему на смертном торжестве, и яблоня, чтоб дать плоду здоровье, к твоим костям прильнет, а не к траве. Хотя умолк источник говорливый, голубки сын по крови, внук соловья, а также внук оливы, пока земля бежит по собственному следу, ты — иммортели муж и вечной и счастливой, ты — перегной, что жимолости предок. Как смерть проста и даже простодушна, но как ее несправедлива кара! Всегда спешит и бьет ножом бездушно, когда совсем не ждешь ее удара. Ты, зданье крепкое, теперь без крыши, бескрылый ястреб, а летал всех выше; ты — мощный рык, что слышен все тише, и все тише, и все тише. Так пусть же кровь веселая твоя казнит, как страшный молот, того, кто смертью обуздал тебя. Плевком, серпом расколот, да будет лоб его в позоре бытия. Умрет поэт — и в ранах мирозданье, и умирает в самой глубине. Космический озноб неведомых созданий горами движет в страшной тишине, а ложем рек бежит смертельное сиянье. Селенья воплей слышу, долы жалоб и вижу лес из глаз — сырой, суровый, он половодьем слез навеки окружен; и в вихре из ветров и листьев палых вслед трауру приходит траур новый, вслед стону — стон и стон. Твоих костей не вырвать, не развеять, вулкан вина и ульев гром мятежный, поэт ткача искусней, горький, нежный; над жаром поцелуев тихо рея, узнал ты меж кинжальными клинками, что нескончаемы любовь, и смерть, и пламя. Чтоб в смерти быть с тобой на каждый случай, все уголки и неба и земли заполнила гармония созвучий, как вспышки молний в голубой дали. И кастаньет рассыпанные кучи, и батальоны флейт, цыгане, бубны, полет шмелей и скрипок, терзания гитар и голос трубный, вторжение валторн, кларнетов всхлипы… Но инструментов всех сильней молчанье. Потерян ты в пыли и без сознанья, а смерть — предел потери: как будто твой язык, твое дыханье навеки под замком за чьей-то дверью. И будто я иду с твоею тенью, иду я со своею; ковром — молчанье под ночною сенью, а кипарис все требует: темнее! С твоей агонией твой голос цепенеет, как виселицы грубая подпорка, и похоронное питье я пробую безгневно. Ты знаешь, Федерико Гарсиа Лорка, что я из тех, кто смерть вкушает, ежедневно.

ВЕТЕР НАРОДА

Перевод А. Гелескула

Ветром народа сорван, ветром народа взвеян, голос мой каждым звуком с ветром народа сверен. Плеть до земли склоняет темные лбы воловьи, но головы не клонит лев в белозубом реве. Народ мой — не вол в упряжке, народ мой иной породы: при каждом ударе множась, встают из глубин народа лавины отваги львиной, теснины орлиных кличей и в гордых рогах утесов гранитные гряды бычьи. Волы никогда не жили на нашей земле суровой. Так кто же на это племя накинет ярем воловий! Так кто же стреножит бурю, и вал заарканит пенный, и молнию в тесной клетке удержит орлицей пленной! Отважные астурийцы и вы, сыновья Кастильи, отточенные, как лемех, и трепетные, как крылья; кипучие андалузцы, чью бронзу из слез отлило расплесканного рыданья клокочущее горнило; бесстрашные арагонцы, изваянные веками; туманные галисийцы и баски — кованый камень; ржаные эстремадурцы, мурсийцы — порох и солнце; весёлые валенсийцы и твердые каталонцы; наваррцы, верные стражи нужды, топора и пота, монархи темных забоев, сеньоры черной работы; все, кто в земле пролагает, как корневища тугие, путь от рождения к смерти, путь от могилы к могиле. Ярмо вам сковали люди, в чьих венах — настой цикуты; скорее об их же спины разбейте стальные путы! Воловьи потемки тают, когда рассветает небо. Ложатся волы под обух, одетые в запах хлева, но львы умирают стоя, в кровавом наряде гнева. И жалкая смерть воловья ни для кого не потеря, но дарит миру величье кончина гордого зверя. Так пусть же, голову вскинув, приму я удар кровавый и, мертвый и трижды мертвый, лицом к раскаленной лаве застыну, сжимая зубы, впиваясь губами в гравий! Я песнею смерть встречаю, как тот соловей весенний, который в кольце винтовок поет на полях сражений! вернутьсявернуться