ЛЕГЕНДА

Сын леса, храню я в стволе моем шпагу давно, давно. Сын леса, храню я в груди моей девушку давно, давно. Сын леса, храню я на ветках ветер давно, давно. Горе тому, кто коснется шпаги! Горе тому, кто полюбит девушку! Горе тому, кто отвяжет ветер! Приходит в лес лесоруб. — Великолепное дерево! Из него одного я мог бы построить себе дом. — Приходит в лес моряк. — Великолепное дерево! Из него одного я мог бы построить корабль. — И приходит пьяница в лес. — Великолепное дерево! Хорошо пить в его тени. Хорошо петь в его тени. Хорошо спать в его тени. — Лесоруб приносит топор. Моряк приносит нож. Пьяница — бутылку. Пьяница — только бутылку. — Я свалю это дерево. — Я отрежу у него ветви, а потом выпущу кровь. — Я буду только пить, петь и спать в его тени. — Лесоруб поднимает топор. Голова его скатывается на землю. Моряк собирается ранить меня ножом. Голова его скатывается на землю. Пьяница хочет запеть. Тогда очень тихо, я отпускаю ветер, даю ветру свободу. — Кто бродит здесь? — Откуда этот голос? — Кто говорит здесь? — А кто меня спрашивает? — Тот, кто по тебе уже умирает! — Ха-ха-ха, — смеется ветер. — Хе-хе-хе, — смеется пьяница. — Хи-хи-хи, — смеется ветер. — Хо-хо-хо, — смеется пьяница. — Где ты, почему я тебя не вижу? — А я здесь, а я здесь, а я здесь! — Где ты, почему я не могу тебя коснуться? — А я здесь, а я здесь, а я здесь! — Где ты, почему я тебя не встречаю? — А я здесь, а я здесь, а я здесь! — Где ты, где же ты? — Кружись вокруг ствола и встретишь меня. — Я кружусь, я кружусь, я кружусь. Сколько тебе лет? — Мне пятнадцать. — Я кружусь, я кружусь, я кружусь. Какого цвета волосы? — Как сухой каштановый лист. — Я кружусь, я кружусь, я кружусь. А грудь? — Как цветок ореха. — Я кружусь, я кружусь. А все остальное? — Остальное? — Я хочу все увидеть. Я хочу войти к тебе. Дай мне войти. — Пьяница уснул. (Он уже никогда не проснется. А был он совсем не плох.) Пустая бутылка глядит на него из травы. Глаза двух отрубленных голов пристально глядят на него. Одна — лесоруба, другая — моряка. Ветер, тихий, усталый, возвращается на мои ветки, чтобы уснуть. Приходит ночь. Сын леса, храню я в стволе моем шпагу давно, давно. Сын леса, храню я… Молчанье. Я тоже усну. Я хочу спать.

ОЛИВА

Что я такое? Кто такая? Мне больше тьпци дет. Я родилась на ласковом холме, где камнях красны; увидала море. А братья умерли мои, и сыновья, и внуки… Все мое потомство. Осталась я одна. Все тело в трещинах, все раскололось, остались тонкие пустые стены, туда приходит солнце, согревает, морские ветры входят и выходят и повторяют шелест волн. Умру, наверно, и древней, и забытой всеми, но память молода, свежа и зелена. Я видела так много! Море нынче полно судов… Прозрачные и светлые спускаются на берег тени пустыни… Вымпелы, знамена закрывают своими полумесяцами солнце, а барабаны заглушают голос моря. Мне кровь бросается в высокие плоды, и слезы красные стекают с веток. — Красавица-христианка! Люблю и умираю. Коня я покидаю. Оружье покидаю. Войну я покидаю. Люблю и умираю. Красавица-христианка! Пустыни жажду знаю. Дай воду губ твоих. От жажды умираю. В тени оливы этой от жажды умираю. Люблю и умираю. Красавица-христианка! Уйди, уйди со мною! Переплывем мы море. Оружье покидаю. Люблю и умираю. А, сука-христианка! Свой ятаган вонзаю тебе я в горло. Тело я под оливой брошу, а голову повешу. И в море кровь течет. И море пьет и пьет. Красавица-христианка! От счастья умираю. От муки умираю. Люблю и умираю. Мои плоды темно-лиловые почти черны; печальный цвет — как сгустки крови. Я видела так много! Войну и голод, плач в ночи смиренной при свете масляной скупой лампады. Была богата я, сокровищем была я у моря… Думала, что я свободна, и думала, что ветки ветру одному принадлежат, а не кому-нибудь другому… Они для всех и потому ничьи. Я в это верила; со временем, однако… — Ночью кто меня увидит в этой темноте? Кто увидит до рассвета в этой темноте? Я в платке тебе оливки тихо принесу. Эту старую оливу тихо растрясу. Дай-ка мне платок твой, мама, скоро я вернусь, до рассвета, до рассвета, мама, я вернусь. Раздался выстрел, и ребенок с холма скатился весь в крови… Я видела так много! Радостного? Нет, кончилось все, не знаю почему, слезами. А я была счастливой, торжествующей, здоровой, всегда живой в пылающих лампадах. Была я мирной рядом с морем, несущим трупы на валах встающих. Была спокойной, как полощущийся парус, когда почти не дышит моря грудь. А вкус и запах масла моего хранила глина стройных амфор. Была священной я под солнцем, люди и птицы по утрам меня благословляли. В моей тени стада так часто спали под звуки флейт, игравших чередою. Но длилось все не более мгновенья. Как море, волновалась и земля. Столетья шли, и у меня в глазах не мир, а битвы запечатлевались. Теперь умру. В моих сухих руках одна цветущая осталась ветка. Гляжу я этой веткой в небо. Что такое? Там синева хрустит, а по пространствам несутся странные тела, и звезды на них глядят в испуге, в изумленье. Любовь в пути? Иль ненависть? Согласье иль голод? Иль это смерть в пути? Уничтожение вселенной? Иль возвращение в ничто? Ничто — в ничто? О ясный воздух моря, бриз соленый, скажите мне!.. Я умираю… Слышу колокола, как сон… Лепечет пена… Сама пою иль это песня волн? Светает… День встает… И шум и всплески крыльев надо мною… Как лучшая из всех олив, я умираю… Голубка белая уносит в клюве с моим дыханием последним вместе зеленый тихий свет моей последней ветки.