МАДРИГАЛ ТРАМВАЙНОМУ БИЛЕТУ

Пусть гулкий ветер бесится, вливая мне в кровь башненодобно тяжкий свет.                     Я рву с куртин трамвая тебя, цветок невиданный, билет. Как тянется твой гладкий лепесток! В себе таит он имя и свиданье,                     залог и оправданье того, что больше нет назад дорог. С гвоздикою ты яркостью не схож, ты не пылаешь розой, но, невзрачный,                     фиалкою цветешь в книжонке, что суют в карман пиджачный.

ЭКСПРЕСС ЛЮБВИ

Чужой мне край, спокойней и трезвей чужим металлом — не моим — звенящий, льет яркий свет, уверенно скользящий                     по карточке твоей. Мгновенный профиль, озаренье, весть… Но тень моя неясный облик в раме до черного квадрата все упрямей                     пытается низвесть. Ненужная игра лучей и тьмы, печаль, смешная мстительным просторам, чей серп скосил объятие, в котором                     дыханье слили мы. Нет в мире станций, где могла б тоска, покинув карцер свой — купе ночное, пойти напиться света… Ты со мною,                     затем что далека.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

(Недостает первой страницы.) …Есть рыбы, что купаются в песке, и велосипедисты, по волнам бегущие. Мне школой стало море, друзьями — шлюпка и велосипед. Как воздух волен, первый дирижабль плыл над спиральным воплем пароходов. Шли друг на друга Рим и Карфаген, сандалиями ширь морскую пеня. Кто в десять лет с охотой пьет латынь? Что мальчуганам алгебра? О, боже! Что физика, когда они в мечтах охотятся за солнцем в гидроплане? Кино на пляже, и актриса в волны уходит, почему-то голубая. Ей нужно скрыться, чтоб не растворил ее в цветке фонарика жандарм. Бандиты в смокингах из пистолетов стреляют в полицейских, удирают, их ловят, и мелькают города, и глаз не отрываешь от экрана. В Пуэрто или Кадисе — Нью-Йорк, Севилья — в Исфагани иль Париже… Китаец — не китаец, и прохожий быть может белым, черным и зеленым. Ты — всюду. Ты стал розою ветров. Ты, безбилетный, — тайный центр вселенной. Ты — безраздельный властелин всего, а мир бескрайный — лишь альбом открыток. Ты многолик. Ты мчишься вместе с бурей, ты — в свисте поездов, в звонках трамваев. Не молния расцвечивает небо, а сотни лун, слетевших с губ твоих. Повежливей со мною! Я — ровесник кино, бипланов, кабельных сетей. Я видел, как меняли на авто свои кареты короли и папа. Я видел дождь радиограмм, с небес летевших, словно перья херувима, и серафический оркестр эфира наушники мне подносил к ушам. С туч никеле-брезентовые рыбы бросают в море письма и газеты. (Ведь почтальоны верят только в смерть: сирены, вальс валов для них лишь сказки.) Как много лысин при луне увяло! Как плачут волосы — закладки в книгах! С собой кончают снежные турнюры, белеющие в темноте садов. Что станется теперь с моей душою; давно рекорд отсутствия побившей, и с сердцем, чье биенье участить ни радость, ни печаль уже не властны? В глаза мне опустите взгляд, и ранит вас безысходность кораблекрушений, и горечь мертвых северных ветров, и одинокость океанской зыби. Осколки искр и пороха — останки кавалеристов, скошенных в хлебах; бази́лики из мусора и щебня, смерч из огня, известки, крови, пепла. И все же — летчица-заря и солнце в любой из рук — как золотая рыба, и буква рядом с номером на лбу, и в клюве карта синяя без штампа. Электроголос в трубке — это нунций, а сзади, шлейфом, ускоренье звезд, и макрокосм любви, и весь наш мир — игрушечная заводная роза. Да, в честь людей сложил я мадригал и передал его по телефону… Ты кто? Свинец, иль пламя, или сталь? Я — молния, предвестье новой жизни… (Недостает последней страницы.)

Из книги

«ОБ АНГЕЛАХ» (1927–1928)

БЕЗВЕСТНЫЙ АНГЕЛ

Перевод Б. Дубина

Тоска о зените! Оттуда я родом… Взгляните. Невидимы крылья, ведь я в человечьей одежде. Безвестный прохожий. Уже незнакомец, и кто там упомнит, каким я был прежде? Вместо сандалий — туфли на коже. И не туника, а куртка да брюки на мне с отворотом. Кто я, ответь? И все же оттуда я родом… Взгляните.