Маленький мальчик, могли бы спеться, эх, такая пошла бы жисть.

Было пресно, прислали специй, вот поди теперь отдышись.

Для тебя все давно не ново, а для прочих неуловим

Тот щелчок: не хотел дурного, а пришелся под сход лавин.

Маленький мальчик, жестокий квиддич, сдохнем раньше, чем отдохнем.

Бедный Гарри, теперь ты видишь, что такое играть с огнем.

Как уходит в смолу и сало тугоплавкий и злой металл.

Нет, я этого не писала.

Нет, ты этого не читал.

25-29 апреля 2007 года.

ЧЕРНЫЙ БЛЮЗ

Чего они все хотят от тебя, присяжные с мониторами вместо лиц?

Чего-то такого экстренного и важного, эффектного самострела в режиме блиц.

Чего-то такого веского и хорошего, с доставкой на дом, с резной тесьмой.

А смысл жизни – так ты не трожь его, вот чаевые, ступай домой.

Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора.

Но еще не пора, моя девочка.

Все еще не пора.

Страшно достает быть одной и той же собой, в этих заданностях тупых.

Быть одной из вскормленных на убой, бесконечных брейгелевских слепых.

Все идти и думать – когда, когда, у меня не осталось сил.

Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил.

Разве только врать себе «все не зря», когда будешь совсем стара.

И еще не пора, моя девочка.

Все еще не пора.

Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся – неодет.

И у каждого третьего столько смерти в крови, что давно к ней иммунитет.

И у каждого пятого для тебя ледяной смешок, а у сотого – вовсе нож.

Приходи домой, натяни на башку мешок и сиди, пока не уснешь.

Перебои с цикутой на острие пера.

Нет, еще не пора, моя девочка.

Все еще не пора.

Еще рано – еще так многое по плечу, не взяла кредитов, не родила детей.

Не наелась дерьма по самое не хочу, не устала любить людей.

Еще кто-то тебе готовит бухло и снедь, открывает дверь, отдувает прядь.

Поскулишь потом, когда будет за что краснеть, когда выслужишь, что терять.

Когда станет понятно, что безнадежно искать от добра добра.

Да, еще не пора, моя девочка.

Все еще не пора.

Остальные-то как-то учатся спать на ветоши, и безропотно жрать из рук, и

сбиваться в гурт.

Это ты все бегаешь и кричишь – но, ребята, это же – это страшное

наебалово и абсурд.

Правда, братцы, вам рассказали же, в вас же силища для прекрасных,

больших вещей.

И надеешься доораться сквозь эти залежи, все эти хранилища подгнивающих

овощей.

Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая. Типа, все по-другому

с нынешнего утра.

И поэтому тебе, девочка, не пора еще.

Вот поэтому тебе все еще не пора.

4-5 мая 2007 года.

СТАРАЯ ПЕСНЯ

Звонит ближе к полвторому, подобен грому.

Телефон нащупываешь сквозь дрему,

И снова он тебе про Ерему,

А ты ему про Фому.

Сидит где-то у друзей, в телевизор вперясь.

Хлещет дешевый херес.

Городит ересь.

И все твои бесы рвутся наружу через

Отверстия в трубке, строго по одному.

«Диски твои вчера на глаза попались.

Пылищи, наверно, с палец.

Там тот испанец

И сборники. Кстати, помнишь, мы просыпались,

И ты мне все время пела старинный блюз?

Такой – уа-па-па… Ну да, у меня нет слуха».

Вода, если плакать лежа, щекочет ухо.

И падает вниз, о ткань ударяясь глухо.

«Давай ты перезвонишь мне, когда просплюсь».

Бетонная жизнь становится сразу хрупкой,

Расходится рябью, трескается скорлупкой,

Когда полежишь, зажмурившись, с этой трубкой,

Послушаешь, как он дышит и как он врет –

Казалось бы, столько лет, а точны прицелы.

Скажите спасибо, что остаетесь целы.

А блюз этот был, наверно, старушки Эллы

За сорок дремучий год.

8 мая 2007 года.

БЛИЖНИЙ БОЙ

Разве я враг тебе, чтоб молчать со мной, как динамик в пустом аэропорту.

Целовать на прощанье так, что упрямый привкус свинца во рту. Под

рубашкой деревенеть рукой, за которую я берусь, где-то у плеча. Смотреть

мне в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа.

Мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача.

Полоса отчуждения ширится, как гангрена, и лижет ступни, остерегись. В

каждом баре, где мы – орет через час сирена и пол похрустывает от гильз.

Что ни фраза, то пулеметным речитативом, и что ни пауза, то болото или

овраг. Разве враг я тебе, чтобы мне в лицо, да слезоточивым. Я ведь тебе

не враг.

Теми губами, что душат сейчас бессчетную сигарету, ты умел еще улыбаться

и подпевать. Я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять

запястья и допивать. Я же и так умею справляться с болью, хоть и

приходится пореветь, к своему стыду. С кем ты воюешь, мальчик мой, не с

собой ли.

Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту.

21-22 мая 2007 года.

"Тим, Тим..."

Тим, Тим.

Южный город-побратим.

Пусть нас встретит теплый ветер

Там, куда мы прилетим.

Тим, Тим.

Пьеса в стиле вербатим.

Словно жизнь, непредсказуем,

Словно смерть, необратим.

Тим, Тим.

Мальчик в лавочке "интим" -

Окружен лютейшим порно

И притом невозмутим.

28 мая 2007 года.

ОТЧЕРК

Было белье в гусятах и поросятах – стали футболки с надписью «Fuck it

all». Непонятно, что с тобой делать, ребенок восьмидесятых. В голове у

тебя металл, а во рту ментол. Всех и дел, что выпить по грамотной

маргарите, и под утро прийти домой и упасть без сил. И когда орут – ну

какого черта, вы говорите – вот не дрогнув – «Никто рожать меня не просил».

А вот ты – фасуешь и пробиваешь слова на вынос; насыпаешь в пакет

бесплатных своих неправд. И не то что не возвращаешь кредитов Богу –

уходишь в минус. Наживаешь себе чудовищный овердрафт. Ты сама себе

черный юмор – еще смешон, но уже позорен; все еще улыбаются, но

брезгливо смыкают рты; ты все ждешь, что тебя отожмут из черных

блестящих зерен. Вынут из черной, душной твоей руды. И тогда все поймут;

тогда прекратятся муки; и тогда наконец-то будет совсем пора. И ты

сядешь клепать все тех же – слона из мухи, много шума из всхлипа, кашу

из топора.

А пока все хвалят тебя, и хлопают по плечу, и суют арахис в левую руку,

в правую – ром со льдом. И ты слышишь тост за себя и думаешь – Крошка

Цахес. Я измученный Крошка Цахес размером с дом.

Слышишь все, как сквозь долгий обморок, кому, спячку; какая-то кривь и

кось, дурнота и гнусь. Шепчешь: пару таких недель, и я точно спячу. Еще

пару недель – и я, наконец, свихнусь.

Кризис времени; кризис места; болезни роста. Сладко песенка пелась, пока

за горлышко не взяла.

Из двух зол мне всегда достается просто

Абсолютная, окончательная зола.

***

В какой-то момент душа становится просто горечью в подъязычье, там, в

междуречье, в секундной паузе между строф. И глаза у нее все раненые,

все птичьи, не человечьи, она едет вниз по воде, как венки и свечи, и

оттуда ни маяков уже, ни костров.

Долго ходит кругами, раны свои врачует, по городам кочует, мычит да ног

под собой не чует.

Пьет и дичает, грустной башкой качает, да все по тебе скучает, в тебе,