И — увы! — в одну и ту же Реку дважды не ступить,

поэт тоже не скрывает, что его «предметная» мысль, его образы вещей не доходят до самых точных и установленных видений, так как природа позволяет каждому только мгновенные созерцания. Едва устремив взгляд на один предмет, мы тут же понимаем, что он уже является чем-то другим, исключающим постоянное, неизменное представление. Но и сам наш взгляд не является всё тем же; он, как и душа и организм, непрерывно развивается:

Да и ты! Когда в дороге Дальний мир прельщает глаз, Башни видишь, зришь чертоги По-иному каждый раз. Где уста, в былую пору Льнувшие к твоим устам? Ножка, что взбегала в гору Споря с серной по тропам? Где рука, столь умилённо Нас дарившая тогда? Образ, внятно расчленённый, Пропадает навсегда. Что теперь, на месте этом, Кличут именем твоим, Набежало зыбким светом И рассеется как дым[1400].

И философское проникновение, и психологический анализ одинаково убеждают нас, что о зримых образах, создаваемых посредством языка, можно говорить только в весьма относительном и часто в весьма скромном смысле.

Мы уже сказали, что поэт не живописец. Отбрасывая всякий подробный рисунок и останавливаясь только на тех единичных и маленьких признаках, благодаря которым лица, предметы или картины даются быстрее всего нашему воображению, он хочет не исчерпать зримый образ, а только внушить его. Шекспир в «Антонии и Клеопарте» нигде не описывает образ египетской царицы, зрелость которой не отняла ничего от чар её красоты. Вспоминая попутно, что она является каким-то «чудесным творением», он заставляет нас в другой раз догадаться — по контрасту со второй женщиной, Октавией, — что Клеопатра была стройна, имела высокое чело, звучный голос и величественную походку. Внушение здесь достигнуто вопреки столь бедным подробностям из круга восприятий. Что мы можем знать о лице, которое однажды только промелькнуло перед нами, скрытое шёлковой маской. Однако наблюдательный глаз поэта, Лермонтова, схватил несколько черт, намекающих на нечто пленительное, и воображение, движимое приподнятым настроением, предчувствием, извлекает из них какое-то бесплотное видение:

Из-под таинственной холодной полумаски Звучал мне голос твой отрадный, как мечта, Светили мне твои пленительные глазки, И улыбались лукавые уста. Сквозь дымку лёгкую заметил я невольно И девственных ланит, и шеи белизну. Счастливец! видел я и локон своевольный, Родных кудрей покинувший волну… И создал я тогда в моём воображенье По лёгким признакам красавицу мою: И с той поры бесплотное виденье Ношу в душе моей, ласкаю и люблю [1401].

Шелли в «Царице Маб» так рисует через контраст, сравнение и олицетворение смерть и сон:

Как странно-загадочна Смерть. Смерть и брат её, Сон! Одна, вся мертвенно бледная, Как тот убывающий месяц, С устами иссиня-белыми: Другой, как утро весь розовый, Как утро, когда, восходя на престол, Над волной океана блеснёт оно миру: И оба проходят так странно-загадочно! [1402]

Помимо всех других элементов поэтического воздействия, несомненно, что для воображения здесь имеется достаточно материала, как и у Шекспира. В стихотворении Лермонтова перед нашим духовным взором возникает портрет, набросанный внешними и внутренними чертами (пленительные глаза, лукавые уста), разумеется, если намёки на внутреннее не останутся у лиц без способности к вживанию только словесными представлениями, действующими только своим весьма общим «значением». В видении Шелли мы имеем два смутных образа, две живые тени, где прямые признаки (мертвенно-бледная, иссиня-белые уста, как утро розовый) вызывают в уме зримые образы, а сравнения усиливают их через параллельные представления, которые могут и не разрастаться до настоящих картин. Месяц и утро здесь не имеют самостоятельного значения и не должны возбуждать никаких зримых образов, будучи даны только из-за своего более широкого содержания, дающего эмоциональную пищу главным образам. Так же обстоит дело и с одним сравнением в «Тамаре» Лермонтова:

В той башне высокой и тесной, Царица Тамара жила: Прекрасна, как ангел небесный, Как демон коварна и зла.

Этого сравнения было бы весьма недостаточно, если бы оно не получило тут же своего более конкретного дополнения:

И слышится голос Тамары: Он весь был желанье и страсть, В нём были всесильные чары, Была непонятная власть.

К этому указанию о чём-то совсем внутреннем приходят, наконец, картины: на мягкой пуховой постели эта царица с сердцем демона каждую ночь принимает по очереди своих поклонников, чтобы провести с ними время до утра в какой-то странной оргии:

Как будто в ту башню пустую Сто юношей пылких и жён Сошлися на свадьбу ночную, На тризну больших похорон. Но только что утра сиянье Кидало свой луч по горам, Мгновенно и мрак, и молчанье Опять воцарялися там. Лишь Терек в теснине Дарьяла Гремя нарушал тишину: Волна на волну набегала, Волна погоняла волну: И с плачем безгласное тело Спешили оне унести: В окне тогда что-то белело, Звучало оттуда: прости. И было так нежно прощанье, Так сладко тот голос звучал, Как будто восторги свиданья И ласки любви обещал[1403]. вернуться

1400

Гёте, Собр. соч., т. I, М., 1932, стр. 291.

вернуться

1401

М. Ю. Лермонтов, Полн. собр. соч., т. II, Изд-во АН СССР, М.—Л., 1954, стр. 195.

вернуться

1402

Шелли, Собр. соч., т. I, Спб., 1903, стр. 285.

вернуться

1403

М. Ю. Лермонтов, Полн. собр. соч., т. II, Изд-во АН СССР, М.—Л., 1954, стр. 202—203.