- Андрей Николаевич - добрый человек, - проговорила Елизавета Алексеевна, заглянувшая к внуку, высокая, прямая, она прошлась, опираясь на трость, в чем-то удостоверилась и вышла.

- Христианин, паломник, знаменитый автор "Путешествия по святым местам в 1830 году" - все это хорошо, - рассмеялся Юрьев. - Но он несостоявшийся поэт и весьма посредственный драматург.

- То-то и оно, - рассмеявшись, вздохнул Лермонтов. - Я бы предпочел быть колесованным, как Пугачев, чем оказаться на его месте...

- Мишель, ты не можешь оказаться на его месте; Муравьев - камергер; государь тебя в лучшем случае сделает камер-юнкером, как Пушкина.

- Или как Николая Аркадьевича Столыпина, - вставил Шан-Гирей.

- Этот еще станет и камергером, - расхохотался Лермонтов, - мне же и камер-юнкером не быть.

- Отчего же? - изумился Юрьев. - Для этого достаточно жениться тебе на красавице, государь пожелает ее видеть на придворных балах в Аничковом дворце и пожалует тебе, корнет лейб-гвардии Гусарского полка, придворное звание камер-юнкера. На приемах при дворе будешь стоять рядом с Пушкиным.

Лермонтов хохочет, пригибаясь и подпрыгивая, словно силясь унять смех.

- А в передних рядах среди камергеров Андрей Николаевич Муравьев и, чего доброго, Николай Аркадьевич! Нет, Боже, избавь меня от такой чести.

- А как же Пушкин?

- Он хотел подать в отставку и уехать в деревню, но государь пригрозил, что в таком случае он не пустит его больше в архивы для работы над "Историей Петра".

- Так его величеству хотелось видеть на придворных балах жену поэта? - с изумлением проговорил Шан-Гирей. - Вы ее видели, Юрьев? Мишель? Говорят, она столь хороша, что не влюбиться в нее невозможно. У меня есть товарищ в училище, он влюблен в нее по уши.

- Твоих же лет? - усмехнулся Лермонтов.

- Да. Наталья Николаевна Пушкина танцует у них в доме на балах уже не одну зиму.

- Это не опасно, - улыбнулся Лермонтов.

- Хуже, за нею волочится кавалергард, любимец женщин и мужчин, который женился на свояченице Пушкина, чтобы избежать дуэли из-за своих ухаживаний за женою поэта, - выпалил Шан-Гирей.

- И откуда ты все знаешь? - удивился Лермонтов.

- От моего товарища, который влюблен в Натали.

- Быть дуэли?! - воскликнул Юрьев.

- Что ж, лучше дуэль. Но что если это белая лошадь?

В тишине зимнего вечера где-то за Невой проносится звук, похожий на выстрел.

- Это Наполеон Бонапарте въехал на белой лошади в оставленную нами Москву, чтобы вскоре бежать без оглядки.

            Ш а н - Г и р е й (обращаясь к Лермонтову) - Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва, спаленная пожаром,     Французу отдана? Ведь были ж схватки боевые, Да, говорят, еще какие! Недаром помнит вся Россия     Про день Бородина!         Л е р м о н т о в - Да, были люди в наше время, Не то, что нынешнее племя:     Богатыри - не вы!    (Отходит в сторону.) - Дальше, дальше, - Шан-Гирей восклицает, силясь вспомнить.           Ю р ь е в Ну ж был денек! Сквозь дым летучий Французы двинулись, как тучи,     И всё на наш редут. Уланы с пестрыми значками, Драгуны с конскими хвостами, Все промелькнули перед нами,     Все побывали тут. В дверь заглядывает камердинер Лермонтова Андрей Иванович и зовет Елизавету Алексеевну.         Л е р м о н т о в Вам не видать таких сражений! Носились знамена, как тени,     В дыму огонь блестел, Звучал булат, картечь визжала, Рука бойцов колоть устала, И ядрам пролетать мешала     Гора кровавых тел. Елизавета Алексеевна качает головой, поэт продолжает задумчиво: Да, были люди в наше время, Могучее, лихое племя:     Богатыри - не вы. Плохая им досталась доля: Немногие вернулись с поля. Когда б на то не божья воля,     Не отдали б Москвы!

- А хорошо, не правда ли? - Шан-Гирей радостно потирает руки. - Все в стихах, а словно дядька Андрей рассказывает.

В дверь звонят и тут же стучат, все невольно переглядываются; входит Раевский, весь замерший, прижимается ладонями и щекой к изразцовой высокой печи, вздрагивает.

- Замерз. Опять шел пешком, - Елизавета Алексеевна замечает строго. - Идем, идем, выпьешь горячего чаю.

- Сейчас, Елизавета Алексеевна, - отвечает Раевский; она уходит, он оборачивается и глядит на Лермонтова.

- Что случилось, Святослав?

- Если ты спрашиваешь, Мишель, значит, еще ничего не знаешь. Послушайте! Едва я вышел на улицу, не успел и двух шагов сделать, пронесся слух, да такой сногшибательный, будто пуля прожужжала у самого уха, и я оглох, я - как во сне.

- Что?! Покушение на царя? Его убили? - воскликнул Юрьев.

- Да, на царя Феба... На дуэли ранен Пушкин.

- Пушкин! - Лермонтов весь встрепенулся. - Я знаю, кто выступил против него.

- Кто?

- Белая лошадь. Конечно, это белая лошадь. Погиб поэт...

- Он заговаривается, - Юрьев к Раевскому. - Это Дантес?

Раевский кивнул и добавил:

- Оба ранены, один тяжело, другой легко.

- Что говорить о другом! - закричал Лермонтов, не находя себе места. - Это Пушкин тяжело?

- Ты угадал, Мишель.

- Лучше бы ошибся я. Но иначе и не могло быть. Как Моцарт говорит у Пушкина: "А гений и злодейство - две вещи несовместные. Не правда ль?"

- Убить на дуэли злодейство? Убить по правилам чести? - не согласился Юрьев.

- Убить - это все, любые оправдания, даже самые благородные, уже не имеют смысла.

- В таком случае, Мишель, забудь о дуэлях. Убить ты не можешь, значит, ты-то и будешь убит, - рассмеялся Юрьев.

- Судьба, - Лермонтов отмахнулся. - Что значит тяжело?

- У дома на Мойке собралась толпа. Говорят, слуга вносил его в дом, а он прижимал руки к животу.

- Опасная и скверная рана, - Лермонтов пошатывается, вскрикивая. - Белая лошадь! Предсказание старухи сбывается, значит, рана смертельна. Ха-ха-ха! Александр Македонский!

- Это гадальщицу Киргоф зовут Александра Филипповна. Вот ее и прозвали Александром Македонским, - говорит Юрьев, пугаясь, уж не сходит ли с ума Мишель.

Входит Елизавета Алексеевна, с беспокойством глядя на внука, она уже прослышала о дуэли и сразу поняла, что ни на кого это известие не подействует так сильно, как на него, и так был нездоров, а теперь, как в горячке. Однако он порывался куда-то идти.

- Мишель, ты куда? - Раевский теперь испугался за Лермонтова, впечатлительность которого была колоссальна, даже когда он бывал весел и беззаботен, а в тоске - тем более.

- К Андрею Николаевичу.

- Ты нездоров, ты болен. Лишь бабушку напугаешь. Я забегу к нему от твоего имени.

- Хорошо. Впрочем, ничего хорошего больше не будет. Муки страдания - и смерть, - он уходит в свой кабинет, как всегда, когда искал уединения.

6

Лермонтов разболелся совершенно и был рад этому: весь в поту, в дреме со вспышками всякого рода видений, истаивая от слабости, казалось, он хоть как-то разделял мучения Пушкина от раны, и уже не порывался куда-то бежать, что всего более пугало бабушку.