С е р о в. Не обращай внимания. Я представил, как ты заезжал в уездные и губернские города и дворянские усадьбы, производя немалый фурор. Совсем, как Чичиков. Да не чета ты ему.

Д я г и л е в (высокомерно). Спасибо. (Продолжает в прежнем тоне.) И именно после этих жадных странствий я особенно убедился в том, что наступила пора итогов. Это я наблюдал не только в блестящих образах предков, так явно далеких от нас, но главным образом в доживающих свой век потомках.

3-й  х у д о ж н и к. Замечательно!

Д я г и л е в. Конец быта здесь налицо. Глухие заколоченные майораты, страшные своим умершим великолепием дворцы, странно обитаемые сегодняшними милыми, средними, невыносящими тяжести прежних парадов людьми. Здесь доживают не люди, а доживает быт. И вот когда я совершенно убедился, что мы живем в страшную пору перелома, мы осуждены умереть, чтобы дать воскреснуть новой культуре, которая возьмет от нас то, что останется от нашей усталой мудрости.

1-й  х у д о ж н и к. Пророк!

Д я г и л е в. Это говорит история, то же подтверждает эстетика.

2-й  х у д о ж н и к. Изумительно, право!

Д я г и л е в (направляясь в буфет). И теперь, окунувшись в глубь истории художественных образов, и тем став неуязвимым для упреков в крайнем художественном радикализме, я могу смело и убежденно сказать, что не ошибается тот, кто уверен, что мы - свидетели величайшего исторического момента итогов и концов во имя новой неведомой культуры, которая нами возникает, но и нас же отметет. А потому, без страха и неверья, я поднимаю бокал за разрушенные стены прекрасных дворцов, так же как и за новые заветы новой эстетики!

Г о л о с а. Виват, Дягилев!

Кружение публики по залам и явление портретов, вплоть до современных, продолжается.

Сцена 2

Москва. Квартира Андреевой М.Ф. и М.Горького на Воздвиженке. Мария Федоровна и Горький.

        М а р и я  Ф е д о р о в н а Сейчас придет Серов. Одет ты так же, Как в прошлый раз?                 Г о р ь к и й                                       А как еще? Наряд, Изысканно простонародный мой, Не мною выдуман; фасон извечный.         М а р и я  Ф е д о р о в н а Тебе идет, я знаю, как мальчишке, Который любит пофрантить, и он Хорош в любом костюме.                  Г о р ь к и й                                                В самом деле? Серова я не знал, хотя и слышал, Царей все пишет, да еще из знати...          М а р и я  Ф е д о р о в н а    (неприметно приводя порядок в гостиной) Отец его - известный композитор И критик; умер он давно, когда Серову было очень мало лет, И мать его была столь молода, Что сына оставляла у родных - Творить и всякому придти на помощь. Не просто музыкантша, композитор, Да где, в России; вместе с тем в деревне Народа музыкальным просвещеньем Уж много лет увлечена, а ныне Столовую открыла для рабочих, Бастующих и бедных; сын ей в помощь Ведет сбор средств по всей Москве.                Г о р ь к и й                                               Ах, вот как! Да вы из одного, я вижу, поля. Какая только ягода, не знаю.         М а р и я  Ф е д о р о в н а Ну, да, конечно. Я его боюсь, Как, впрочем, и тебя боялась страшно, Пока не потеряла голову. Он щепетилен, говорят, и прям.               Г о р ь к и й Шаляпин дружен с ним и то боится, Как я заметил, друга своего; Развеселясь при нем, шалит с оглядкой. Да это Человек! Не бойся, он Все видит, прост и даже весел с нами, Решив, друзья друзей - мои друзья.          М а р и я  Ф е д о р о в н а Он строг, как режиссер, как Станиславский, Но взглядом выразительным и жестким, Артист мог выйти из него прекрасный, Пусть ростом невысок и неуклюж, Все кажется, он плотен и подвижен, Артист во всем, в художнике то диво.               Г о р ь к и й Рисует он уверенно и быстро, Все схватывает разом хорошо. Казалось бы, и лучше невозможно, А взял и стер - все сызнова начать.          М а р и я  Ф е д о р о в н а Вот он идет. Могу ль остаться я На первые минуты, как хозяйка?                Г о р ь к и й Я думаю, ему приятно будет.

Входит Серов и молча раскланивается, тут же приступая к приготовлениям к работе. У художника столь непринужденный вид, что ясно, ничто и никто его не стесняет, и Мария Федоровна, отступив к двери, невольно останавливается; Горький, усевшись по жесту Серова, оглядывается на нее, при этом рукой касается груди, словно желая остановить кашель.

               С е р о в А, хорошо! Глядите на нее. Мария Федоровна, вы могли бы Пока остаться?         М а р и я  Ф е д о р о в н а                             Да, конечно. Здесь?                С е р о в Нет, можете присесть. Подчистить нужно.               Г о р ь к и й              (раскашлявшись) Простите.                 С е р о в                    Нет, не вам просить прощенья. Рабочих расстреляли, понимаю, Глаза у страха велики. Но после Не осознать, какое злодеянье Допущено? Заступников несчастных, Людей невинных, засадить в тюрьму?