«…Мы обхватили его; но старик не забыл чародейства; Вдруг он в свирепого с гривой огромного льва обратился; После предстал перед нами драконом, пантерой, вепрем великим, Быстротекучей водою и деревом густовершинным…» (Одиссея, IV, 455—458).

Люди у Гомера не могут творить подобные чудеса. Но «приношением жертвы, обетом смиренным, вин возлиянием и дымом курений» (Илиада, IX, 499—500) они могут заставить богов совершать для них чудеса. Так, когда Одиссей возвращается на родину, Афина придает ему вид нищего для того, чтобы весть о его прибытии не распространялась слишком рано.

Из творчества Гомера известно, что греки верили в силу магических песен и формул и признавали, что произносимое слово само по себе обладает способностью и свойством влиять на естественное течение событий. Поэтому в их магии, как и у других народов, практиковались молитвы и заклинания. Заговоры, например, применялись в медицине наряду с рациональными методами. Когда Одиссей на охоте был ранен вепрем, врачи «Одиссееву рану перевязали заботливо; кровь же, бежавшую сильно, заговорили» (Одиссея, XIX, 456—458).

В арсенале Гомера масса всевозможных магических средств и орудий. Это и неодолимый пояс Афродиты (Илиада, XIV, 223), и жезл Гермеса, «которым у смертных, по воле всесильной, сном смыкает он очи или отверзает у спящих» (Илиада, XXIV, 343—344), и «гореусладный, миротворящий, сердцу забвенье бедствий дающий» напиток Елены (Одиссея, IV, 221—222), и волшебный жезл и напиток Цирцеи (Одиссея, X, 210—250), и песни сирен, которые ловят «подходящих к ним близко людей мореходных. Кто, по незнанию, к тем двум чародейкам приближась, их сладкий голос услышит, тому ни жены, ни детей малолетних в доме своем никогда не утешить желанным возвратом» (Одиссея, XII, 40—44).

Большое внимание уделяет Гомер и жертвоприношениям. Он знает несколько их видов. Обычно перед принятием пищи и после него совершались возлияния. Возлияниями сопровождались также молитва, клятва, заключение договора. При больших жертвоприношениях вначале совершалось омовение водой. Потом закалывались животные, которые сжигались отчасти вместе с фимиамом; и запах их был приятен богам. В жертву чаще всего приносили быков, но иногда также коз, овец и свиней. С жертвоприношением часто связывалось гадание по восхождению пламени и дыма.

Вообще мантика играла у Гомера очень видную роль. Он упоминает оракула в Додоне и пифийского оракула в Дельфах. На страницах его поэм живут и действуют знаменитый прорицатель и родоначальник целого поколения провидцев Меламп; жертвогадатель Лаодей, в обязанности которого входило следить, не произойдет ли во время жертвоприношения каких–либо знамений, гадать по внутренностям жертвенных животных и следить за возлияниями; знаменитые прорицатели Амфиарай и его сын Амфилох; прославленная в веках пророчица Кассандра и многие другие. Некоторые люди получали от богов дар предрекать будущее в виде особой милости, а иногда и в виде наказания. Но и простые смертные, по Гомеру, могли предсказывать будущее, если только умели толковать знамения, посредством которых боги возвещали свою волю.

К числу наиболее распространенных знамений принадлежал полет птиц. О нем упоминается во многих стихах (Одиссея, I, 198, II, 159, Илиада, II, 858, XII, 200—203 и другие), например Одиссей и Диомед, высматривающие во мраке ночи знамение:

…Доброе знаменье храбрым немедля послала Афина — Цаплю на правой руке от дороги; они не видали Птицы сквозь сумраки ночи, но слышали звонкие крики. (Илиада, X, 274—276)

Всегда считалось хорошим признаком, если птица летела справа налево, поэтому оба героя были обрадованы знамением и воздали хвалу Афине. Однако во времена Гомера истолкование птичьих знамений не было еще подчинено искусственным правилам и не считалось привилегией особых, сведущих в деле людей: кто понимал знаменательные явления, тот их и толковал; как, например, Елена и Полидам.

Правда, следует отметить, что герои Гомера иногда относились с пренебрежением не только к истолкованиям, но и к самим знамениям. Так, Евримах предостерегает от излишней веры в птичьи предзнаменования:

В нашем же деле вернее тебя я пророк; мы довольно Видим летающих на небе в светлых лучах Гелиоса Птиц, но не все роковые. (Одиссея, II, 180—183)

А Гектор, чтобы изгладить впечатление от обескураживающего предзнаменования, говорит;

Презираю я птиц и о том не забочусь. Вправо ли птицы несутся, к востоку Денницы и солнца, Или налево к мрачному западу мчатся. Знаменье лучшее всех — за отечество храбро сражаться! (Илиада, ХП, 238—240,243)

К числу явлений природы, служивших предзнаменованием, относилась и молния, которую Зевс посылал возвещать и дурное, и хорошее:

Словно звезда вредоносная, то из–за туч появится, Временем блещет, временем кроется в черные тучи… (Илиада, XI, 63—64).

Наряду с истолкованием знамений в поэмах отводится место и гаданию по внутренним ощущениям. Таковыми являются предчувствия, точнее, ясновидение у Патрокла, Гектора и других героев при приближении смерти.

Не только наяву, но и во сне приходят знамения и предостережения. Так, Патрокл является Ахиллесу, Афина — Навзикае. Но сны бывают и обманчивые. На это жалуется Пенелопа в знаменитой аллегории двух ворот, из слоновой кости и роговых, из которых появляются сны:

…и не всякий сбывается сон наш. Создано двое ворот для вступления снам бестелесным В мир наш: одни роговые, другие из кости слоновой; Сны, приходящие к нам воротами из кости слоновой, Лживы, несбыточны, верить никто из людей им не должен; Те же, которые в мир роговыми воротами входят, Верны; сбываются все приносимые ими видения. (Одиссея, XIX, 561—567)

Эта частая несбыточность и обманчивость связана не только с природой снов: сами боги посылают иногда людям обманчивые сновидения, как, например, Зевс Агамемнону. Искусство же различения и истолкования снов, как и знамений, было делом личных способностей и умения, а не кастовой образованности. Более того, способность к мантике считалась особым дарованием, прославившим, например, Калхаса, предсказателя в ахейском войске под Троей.

Наконец, греки прибегали еще к одному виду прорицания — некромантии, то есть заклинанию мертвых с целью узнать от них будущее. Это магическое действо, подробно описанное Гомером, совершает Одиссей, по совету Цирцеи проплывший через Океан к входу в Гадес:

Дав Парамеду держать с Еврилохом зверей, обреченных В жертву, я меч обнажил медноострый и, им ископавши Яму глубокую, в локоть один ширины и длиною, Три совершил возлияния мертвым, мной призванным вместе: Первою смесью медвяной, второе вином благовонным, Третье водой и, мукою ячменной все пересыпав… Сам я барана и овцу над ямой глубокой зарезал; Черная кровь полилася в нее, и слетелись толпою Души умерших, из темныя бездны Эреба поднявшись… Сам же я меч обнажил изощренный и с ним перед ямой Сел, чтоб мешать приближаться безжизненным теням умерших К крови, пока мне ответа не даст вопрошенный Тиресий. (Одассея, XI, 23—28,35—37,48—50)