«Дай Бог, чтобы имя, которое вы носите, стоило того, которого вы не носите!»

«Сударь!» — вскричал Артур.

«Мы еще встретимся, молодой человек, — мягко отвечал ему старик, — и вы поймете, что я имею право говорить так».

Вот почему, когда господин де Лозере, который заметил чувства своего сына к Дельфине и счел себя обязанным повторить Артуру приказ не искать с ней встреч, он столкнулся с менее поспешным и абсолютным послушанием, чем обычно. Артур посчитал себя вправе доложить отцу, что союзы между дворянством и миром финансов уже не являются столь редкими, чтобы отталкивать саму идею с таким презрением. Граф, раздраженный этим подобием сопротивления, решил, что он, видимо, не дал сыну почувствовать низость подобных взглядов и союзов, и произнес весьма красноречивую тираду об уважении к собственному имени:

«Я понимаю, что люди, сделавшие себе имя недавно, или представители старого дворянства, скомпрометировавшие свое имя в возмутительных спекуляциях, стремятся или к обогащению, или к восстановлению своего состояния путем подобных браков, но когда ты носишь имя де Лозере и обладаешь таким состоянием, надо быть более щепетильным в данном предмете. Да, Артур, именно таким людям, как мы, надлежит соблюдать строгие принципы чести и достоинства, которые вскоре вернут дворянству частично утраченные блеск и положение».

«Но, отец, — ответил Артур, — как получилось, что это имя и это состояние оказались нынче вечером темой довольно возмутительных комментариев?»

Господину Лозере не нужно было дальнейших слов, чтобы потребовать точного пересказа всего сказанного, и Артур был вынужден повторить отцу все, что говорили Дельфина Дюран и господин Феликс. Вся ярость господина де Лозере или, по крайней мере, та ее часть, которую он продемонстрировал, обрушились на голову господина Дюрана, и Артур еще раз получил предупреждение, что ничто в мире не заставит графа согласиться на брак его наследника, носящего его имя, с дочерью такого выскочки, как Матье Дюран. Артуру пришлось поверить, что это решение непреклонно, так как на следующее же утро он получил приказ отца выехать в Лондон и покинул Париж, уверенный в том, что его хотят разлучить с Дельфиной, не предполагая даже, что, возможно, прежде всего хотят предупредить его новую встречу с господином Феликсом.

Со своей стороны, Матье Дюран, обычно столь покладистый с Дельфиной, также демонстрировал непоколебимость. Напрасно она говорила ему, что умрет от отчаяния, если не станет женой Артура, напрасны были ее истерики — ничто не тронуло сердце банкира. Дельфина выгнала вон двух горничных, указала на дверь учителю рисования, швырнула ноты в лицо преподавателю музыки, отослала обратно три шляпки Александрине, самой знаменитой парижской модистке, разорвала дюжину платьев, расколотила мебель: все эти демонстрации ее глубочайшей боли не сломили непреклонность господина Дюрана по отношению к господину де Лозере.

«Тебе нравится его титул? — говорил он дочери. — Если хочешь, я сделаю тебя женой маркиза или герцога».

«Я хочу быть женой Артура», — отвечала Дельфина.

«Но, — возражал Матье Дюран, сын народа, — этот господин де Лозере — интриган и выскочка, он сын какого-то мелкого провинциального служащего, который украл тот титул, которым он так гордится».

«Но разве вы, отец, — восклицала Дельфина, — не сын рабочего? Вы кричите об этом на каждом углу».

«О! Я — это совсем другое дело, Дельфина, — отвечал банкир с плохо скрываемым раздражением, — я не отрекаюсь от своего происхождения, я горжусь им, я превозношу и ценю его».

Дельфина была очень далека от того, чтобы вникать в этот горделивый расчет, который беспрестанно побуждал ее отца повторять, что он человек из народа, и возмущаться всякий раз, когда кто-либо другой напоминал ему об этом, она также не задумывалась над различием, которое отец делал между собой и графом, а упорствуя в выражении своей капризной воли, принималась кричать, что если она не выйдет замуж за Артура, то умрет. Так продолжалось до тех пор, пока Дельфине не сообщили, что Артур уехал в Лондон. Дельфину эта новость оскорбила до глубины души. В самом деле, уже неделю она удивлялась, что Артур не карабкается по стенам парка, не подкупает садовника или по меньшей мере горничную, чтобы встретиться с ней и предложить бежать на почтовых, угрожая, что покончит с собой у ее ног, если она не уступит его желаниям. В своем тщеславном ослеплении Дельфина считала, что не бывает настоящей любви безо всех тех глупых демонстраций, которые она сама устраивала ради Артура, и к тому же воображала, что страсть мужчины должна быть во сто крат сильнее, особенно та страсть, которую внушает она. Отъезд Артура принес Дельфине жестокое разочарование, но, по правде говоря, не в себе самой, а в Артуре. Она не сочла, что не способна внушить самую романтическую страсть, но решила, что Артур не способен ее испытывать.

Ярость и отвращение, которые она ощутила, должны были положить конец всем ее мнимым страданиям. Но признаться отцу, что ее не волнует больше Артур де Лозере, означало признать собственную неправоту, поэтому Дельфина по-прежнему твердила:

«Или Артур, или смерть».

В результате она отказалась видеть кого бы то ни было, заперлась у себя и предавалась только собственному горю. Однажды это заставило ее сказать то, что я считаю достойным вашего внимания. Когда отец в очередной раз мягко упрекал ее за то, что она пренебрежительно относится к своему музыкальному таланту, Дельфина мрачно ответила:

«Я достаточно сильна в игре на фортепьяно, чтобы умереть»{470}.

Нет сомнений, что она не была бы достаточно наказана за комедию, которую ломала перед отцом, если бы тот уступил ее желаниям, но в конце концов она поняла, что проиграла, и довольствовалась другим успехом, который радовал ее больше, чем какой-либо иной. Она огорчала отца, из-за нее весь дом был в тревоге: все следили за ней, сторожили ее сон, следовали за ней на прогулках, дрожали, когда она брала в руки нож или подходила к мало-мальски высокому окну. Все это развлекало Дельфину Дюран, которая видела чужие страхи и забавлялась ими.

Таково было положение вещей через три месяца после начала моей истории, и Матье Дюран, не на шутку встревоженный упорством Дельфины, уже начал чувствовать, как его антипатия к господину де Лозере начинает понемногу смягчаться из-за горя, которое доставляла ему его дочь, и тогда произошла следующая сцена.

— Вы все время говорите, — прервал Дьявола поэт, — о ненависти господина де Лозере и господина Дюрана: но мне кажется, у всякой ненависти должна быть причина.

— Причина? — удивился Дьявол. — А разве мы ищем причину для любви? Почему же вы ищете ее для ненависти? Люди ненавидят друг друга, потому что ненавидят, и так же любят, потому что любят, вот и все. Однако антипатия банкира и графа происходит не из-за того инстинктивного отвращения, которое непобедимо разделяет некоторые натуры, я думаю, они действительно ненавидят друг друга по причине, в которой сами не отдают себе отчета. Их ненависть имеет причину: но не надо искать ее в прошлых отношениях между ними, она не происходит от зла или ущерба, который один нанес другому. Никогда между ними не было ни соперничества в любви, ни политического противостояния, двух таких изобильных источников вражды, преступлений, глупостей и разорения. Когда они встретились у господина де Фавьери, они увидели друг друга в первый раз, хотя не раз слышали друг о друге.

Ненависть, которую они носили, происходила всего-навсего оттого, что оба обладали одним и тем же пороком, проявлявшимся в разных формах. Чтобы объяснить понятнее, я напомню о том неоспоримом чувстве, которое очень часто встречается в нашем обществе. Ненависть, которая разделяла господина де Лозере и Матье Дюрана, была сродни той, что существует между двумя женщинами легкого поведения, одна из которых прячет свои похождения под маской лицемерия и носит платья до пят, а другая открыто носит свой позор и демонстрирует прохожим свои подвязки. Первая, думая, что лучше скрывает порок, понося тех, кто выставляет свой порок напоказ, ненавидит откровенную кокетку, которая заставляет ее беспрестанно в полный голос поносить жизнь, которую она ведет втихую, тогда как вторая не может простить первой ту толику уважения, которую та сохраняет, хотя столь же недостойна уважения, и она ненавидит ее за то, что та занимает лучшее положение в этом мире. Если же мы возьмем порядочную женщину, то она будет равно презирать и ту и другую, но ей не за что их ненавидеть, они не приносят ей никакого вреда. Что до первых двух женщин, то они, несомненно, терпеть не могут порядочных женщин, но друг друга они ненавидят сильнее.