— Решительно, — сказал поэт, — вы ненавидите мир финансов, и ваш портрет дворянина еще одно тому доказательство.

— Увидим, — ответил Сатана, — но, прежде чем мы перейдем к другим персонажам, позвольте мне покончить с Матье Дюраном.

— Банкир несколько раз прошелся взад-вперед по кабинету в явно дурном настроении, затем яростно позвонил и приказал слуге:

«Если когда-нибудь этот господин сюда явится, не принимайте его».

«Слушаюсь, сударь».

«Кто там еще?»

«Человек двенадцать, по их словам, они пришли от господина Дано».

«Прекрасно! Прекрасно! — Банкир тут же повеселел. — Пусть войдут».

Сначала вошел подрядчик, руководивший слесарными работами.

«Что вам угодно, сударь?» — спросил банкир, будто не зная, зачем тот пришел.

«Буду краток. Господин Дано выдал нам расписки и чеки на предъявителя и сказал, что их оплатят в вашей кассе, но по распискам нам ничего не выдали, мы боимся, что и с чеками нас ждет та же участь».

«Не бойтесь, сударь, все будет оплачено».

«Ах! Так это правда, господин Дано получил у вас кредит на четыреста тысяч франков?»

«Да, сударь».

«Вы спасли его, сударь».

«Не только ради него я поступил так… Я знаю, что он должен вам и многим другим, и, пока я в силах, сударь, я буду поддерживать тех, от кого зависит судьба стольких честных людей и стольких рабочих».

«Ах! Господин Дюран, как вы великодушны! Ни один банкир в Париже не поступил бы так».

«Потому что я не только банкир, но человек, который помнит, кем он был, человек, который, как и вы, вначале не имел ничего, кроме собственных рук, простой человек из народа, наконец».

«Да, мы знаем, что вы друг всех рабочих и всех честных людей».

«Я делаю для них то, что могу, и сожалею, что не могу сделать больше».

«Чего же вам еще желать, в вашем-то положении, господин Дюран?»

«Для себя — ничего… Но иногда я думаю, что если бы права народа лучше защищались с трибуны парламента…»

«Я избиратель, господин Дюран, если когда-нибудь вы решитесь принять участие в выборах…»

«Что вы, я и не думаю об этом… Но вы, должно быть, торопитесь… Давайте я завизирую ваши расписки, и вы получите по ним деньги».

И глава слесарей ушел в полнейшем восхищении. Затем вошли другие подрядчики, присланные господином Дано, десять, двенадцать, пятнадцать человек, и десять, двенадцать, пятнадцать раз разыгрывалась та же сцена с небольшими вариациями, пока в дверях кабинета не появился господин Сежан.

«Ну-с, Сежан, как у нас дела?»

«Все по-прежнему, сударь. Боюсь, как бы не возникло трудностей в конце месяца. Все мои попытки получить долги с наших мелких должников из провинции бесполезны: большая часть векселей возвращается обратно».

«Все это незначительные суммы».

«Несомненно, но они увеличиваются до бесконечности. Десять, двадцать, тридцать тысяч франков непокрытого кредита значат мало, но у нас более шестисот подобных кредитов в нашем гроссбухе, более шести миллионов розданы таким образом, вдвое больше вложено в мелкую торговлю Парижа, и все деньги покрыты лишь бумагами, ценность которых весьма сомнительна, столько на них передаточных надписей».

«Я с вами полностью согласен, но достаточно одной моей подписи, чтобы банк принял все векселя, которые я ему представляю. Так что, если и будут какие-то потери, то только временные, однако нужно быть осторожными, чтобы не довести дело до катастрофы, постепенно мы укрепим операции этого рода. Вы виделись с господином де Беризи?»

«Да, разумеется».

«И какую же сумму он хочет разместить у нас?»

«Два миллиона, и я пришел узнать, как вы думаете распорядиться этой суммой».

«Купите облигации третьего выпуска».

«Они сейчас стоят восемьдесят два франка двадцать пять сантимов».

«Хорошо!»

«Малейшие потрясения могут привести к падению курса… у нас более тридцати миллионов, вложенных в ценные бумаги, при малейшей панике облигации упадут на четыре-пять франков. Экспедиция в Алжир может провалиться{466}, новые выборы также могут привести к плохим результатам».

«Они будут хорошими, Сежан».

«В каком смысле?»

«В том смысле, что мы заставим власть повернуться к нам лицом».

«А если этого не произойдет, если случатся коллизии, которые поколеблют платежеспособность Центрального банка?»

«Мы подождем, пока ценные бумаги поднимутся в цене».

«А если обеспокоенные вкладчики потребуют все свои вклады, часть которых мы вложили в бесчисленное множество акционерных предприятий, а часть — в государственный заем? Вообразите, что при падении курса облигаций на десять франков и в условиях революции, что не будет экстраординарным событием, мы понесем убытки в четыре миллиона, чтобы только возместить капиталы, вложенные в третий выпуск».

Банкир выслушал Сежана с надменной и покровительственной улыбкой и ответил ему с лучезарным видом:

«Мой бедный Сежан, вы всегда рассуждаете так, как если бы вы служили у Л… или О…; все несчастья, которые вы предрекаете, могут случиться, но никогда вы не должны сомневаться в платежеспособности дома Матье Дюрана».

«Никто не усомнится в ней, сударь, и я знаю, что вы достаточно богаты, чтобы выстоять при всех катастрофах, но ваше состояние может погибнуть».

«Я предпочитаю мое состояние состоянию короля Франции, Сежан, — со страстью воскликнул банкир, — оно крепче, оно опирается на популярность. Дом Бурбонов может погибнуть, но дом Матье Дюрана выстоит».

Сежан поднял глаза к небу, а банкир, подписав бумаги, которые принес ему главный управляющий, потребовал лошадей и уехал в Этан.

Ни Луицци, ни поэт не сделали никаких замечаний, и Дьявол продолжил:

X

Дворянин иного сорта

— В тот же день, когда эти сцены происходили в доме банкира Матье Дюрана на улице Прованс, другая комедия с другими персонажами разыгрывалась на улице Варенн в квартале Сен-Жермен. Главным действующим лицом здесь являлся граф де Лозере. Ему было далеко за пятьдесят. Высокий, с холодным и презрительным выражением лица и горделиво поднятой головой, он говорил, едва раскрывая рот, и всегда изысканно одевался, как человек, который умеет взять из самой последней моды то, что подходит его возрасту, и при этом не выглядеть смешным. Он также стоял в очень богато обставленном кабинете, светившемся от парчи, позолоченной мебели, дорогих безделушек, бесценного фарфора. Граф собирался уходить, его слуга подавал ему шляпу, перчатки и хлыст, предупредив, что лошади готовы.

В этот момент молодой человек двадцати четырех лет открыл дверь кабинета и поздоровался с графом де Лозере.

«А, Артур, наконец-то!»

«Мне сказали, что вы звали меня, отец, я тут же спустился».

«Могли бы поторопиться».

«Простите, отец, я писал письмо моему другу, господину…»

«Не надо, я не требую отчета о ваших делах, у вас есть имя и положение, которые должны уберечь вас от недостойных связей».

Артур опустил глаза. Его отец продолжал:

«Я позвал вас, чтобы попросить ни с кем не договариваться на завтрашний вечер».

«Я бы предпочел узнать об этом заранее, отец, так как я уже почти обещался».

«Скажите спасибо, что узнали об этом сегодня, — строго оборвал граф покорно молчавшего сына. — На завтра мы приглашены к маркизу де Фавьери, который дает бал в своем загородном доме «Лорж»{467}, и я рассчитываю, что вы примете это приглашение».

«Да, я буду там, отец, с удовольствием», — с готовностью ответил Артур.

«Я вам очень признателен за послушание, — сказал господин де Лозере менее суровым тоном, — и попробуйте развеяться, прошу вас, оставьте этот печальный и меланхоличный вид, который вы постоянно и повсюду принимаете. Завтра вы увидите госпожу Флору де Фавьери, это очень красивая девушка, ее отец неслыханно богат. Попробуйте произвести приятное впечатление на них обоих. Вы понимаете меня?»