А однажды брат поручил Турнте пасти баранов. Турнта довел их до речки. Бараны остановились.

Турнта спросил:

— Вы что, в сапогах переходить боитесь?

Взял и отрезал у баранов копыта.

Пришел брат, увидел, что наделал дурак, и решил от него избавиться. Раскалил на огне большой камень и сказал дураку:

— Прижми к груди да не отпускай.

Дурак прижал раскаленный камень к груди, обжегся и умер со словами:

— Шипи, грудь моя, гори, я все же не оставлю камень — так приказал мне брат».

Соседи ахали и охали и начинали сами рассказывать — о злых духах, о кровожадных демонах, леших, чертях и домовых. А я лежал в своем уголке, слушал и замирал от страха.

Рассказывать страшные вещи у нас умели.

Умели рассказывать и смешные. Например, про зайца и льва:

«Бежал по степи заяц и захотел напиться. Увидел колодец, заглянул вниз и в ужасе поскакал куда глаза глядят. Он чуть не сшиб с ног лису.

— Куда так быстро бежишь, приятель? — спросила лиса.

— Ой! На дне колодца я видел страшного зверя: морда кривая, уши длинные, выпрыгнуть хочет.

Лиса испугалась не меньше зайца. Побежали вдвоем, наткнулись на медведя.

— Это что за непорядок? — зарычал медведь.

Тут и лиса и заяц наспех рассказали медведю про страшного зверя в колодце. Медведь тоже струсил и побежал за ними. Многих зверей повстречали заяц, лиса и медведь и всех своим страшным рассказом перепугали насмерть. Наконец повстречался лев.

— Что такое? — зарычал он басом. — А ну-ка, пойду посмотрю, что за зверь сидит в колодце.

Все наперебой стали умолять льва, чтобы он не ходил смотреть на страшного зверя. Но лев назвал их трусами и пошел к колодцу. Звери, еле дыша от ужаса, поплелись за ним.

— Где тут чудовище? — сказал лев, заглядывая в колодец. — Пусть-ка оно вылезет!

Он увидел в колодце свое отражение.

— Ишь ты, косматый! Вылезай!

Зверь же только рычал, но не вылезал. Тогда лев разбежался и прыгнул в колодец, чтобы расправиться со зверем. Подождали, подождали все и решили, что заяц прав: в колодце сидит лютый зверь и он съел их льва начисто. С тех пор ни один зверь никогда не подходил к колодцу».

Соседи смеялись, а отец продолжал:

«Однажды лиса пошла на охоту и нашла дохлого верблюда. Она съела два верблюжьих горба и пошла пройтись. Тут ей встретился волк, и они пошли вместе. А потом в кусте нашли зайца и забрали его с собой. Шли, шли, вдруг летит клочок бумаги. Лиса поймала его и приклеила себе на лоб. Ни заяц, ни волк не могли разобрать, что написано на бумажке. Тогда лиса им сама прочла:

— «Волку, лисе и зайцу я разрешаю поймать из табуна любую лошадь и поесть конины. Подписал хан».

Лиса уговорила волка поймать по ханскому разрешению лошадь. Подошли к табуну, дождались, пока табунщики ушли. Поймал волк коня, заел его насмерть и стал глодать ляжку.

А лиса хитрая, сама наелась, наложила себе мяса в уши и под мышки.

— Ты что ж, лиса, мало кушаешь? — спросил волк.

— А я так много съела, что во все дырочки лезет. Видишь?

Волк стал жадно есть, чтобы опередить лису. И до того наелся, что, когда вернулись табунщики, не смог сдвинуться с места. Они его и прикончили. Зайца поколотили, а лиса убежала.

С тех пор эти звери не дружат».

Много сказок рассказывал отец. Глаза слипались, хотелось спать, но я старался не заснуть.

«Есть такой день — ту́шу, несчастный день, когда ничего нельзя делать, — говорил отец. — У одного ленивого старика всегда был ту́шу. Он лежал в кибитке и курил трубку. Бедной его старухе приходилось одной работать. Однажды она рано утром поставила во двор горшок с маслом. Старик вышел во двор и нашел горшок.

— Вот видишь, — сказала старуха, — в первый раз вышел из кибитки и сразу горшок с маслом нашел. Сварим сейчас калмыцкий чай, напьемся.

Сварила старуха старику чай, а на следующий раз устроила так, что ленивый старик нашел за кибиткой большой кусок баранины.

— Вот видишь? Поезжай теперь на охоту — может, что-нибудь и убьешь, — сказала старуха.

Поехал старик в степь, взял с собой собаку. Увидел он в степи зайца. Привязал собаку к лошади, чтобы не убежала, и погнался за зайцем. Зайца не догнал и коня с собакой потерял. Вдруг видит — в траве золотое кольцо блестит.

— Старик, не находил ли ты тут золотое кольцо? — спросили его два прохожих.

Старик сказал:

— Кольцо я не находил, но я колдун и скажу, где оно. Принесите мне свиную голову.

Сходили домой прохожие, принесли старику свиную голову. Съел он ее и сказал:

— А кольцо-то ваше — в траве.

Нашли прохожие в траве кольцо.

В другой раз старик поехал охотиться и встретил знакомых прохожих: они гнали в степь двух лошадей.

В это самое время у хана пропали две кобылы. Калмыки хотели посмеяться над стариком и сказали хану:

— Есть один старик, он за свиную голову укажет, где лошади.

Хан позвал старика, дал ему свиную голову. Старик съел и лег спать. А утром указал хану воров.

Нашел хан кобыл и подарил старику стадо овец. Так разбогател ленивый старик».

Пришла весна. Степь зацвела яркими цветами. Я снова пас баранов у богатея. А по соседству в степи взрослые пастухи-табунщики пасли косяки лошадей. Коннозаводчики в Сальских степях были богатые, они владели огромными табунами. Табунщики скучали. Они начинали развлекаться. Созывали нас, малышей, и предлагали:

— Покататься хочешь?

Еще бы не хотеть! Покататься на лошади было и моей заветной мечтой.

И вот табунщик закидывал на шею полудикого животного аркан. Меня сажали на спину полузадушенной лошади. Конечно, ни о седле, ни об уздечке не могло быть и речи. Обезумевшая лошадь не чуя под собою ног неслась в степь.

Почуя на себе седока, она начинала бесноваться, кидаться в стороны. Наконец внезапно останавливалась, и я кубарем летел через ее голову на землю.

Очнешься, бывало, а кругом уже стоят довольные табунщики и хохочут:

— Ну что, наездился?

— Лихой скакун!

— Печенки-то она тебе не отшибла?

Поднимешься, еле живой стоишь, но виду не подаешь.

— Ни капельки не больно! — отвечаю зубоскалам. — Хорошо проехался. Вот отдохну да еще раз покатаюсь.

После такой своеобразной «учебы» я вскоре стал отличным наездником. Правда, стоило мне это недешево: у меня перебиты обе ключицы.

Один раз пастухи рассорились: не поделили степь. Всем казалось, что одна лужайка зеленее и сочнее других, и каждый хотел на этой лужайке пасти свой скот.

Началась перебранка, а потом драка.

В драке больше всего досталось мне, как самому заядлому драчуну. Я, правда, победил, но, к своему ужасу, заметил, что моя рубашонка и штаны изорваны в мелкие клочья. Что делать? Прийти домой в таком виде никак нельзя. Что скажут соседи? А мать? Ясно, что будет порка, и жестокая порка! Я решил дождаться темноты. Сильно хотелось есть, но все же терпеливо ждал вечера. Погнал домой скот голышом, трясясь от холода. Темень такая, что хоть глаз выколи. С трудом нашел двор хозяина. Загнал стадо и поплелся домой.

Вот и кибитка. Огонь горит — значит, дома не спят, меня ждут. Стараюсь бесшумно открыть дверь — какое там! Дверь заскрипела.

— Ока, это ты? — спросила мать.

Я замер.

— Да ты что, дрянной мальчишка, язык в степи потерял?

Я прижался к стене.

— Ока, где ты?

Мать вышла и дотронулась до меня своей жесткой рукой. Она сразу поняла, что я голый. Ну и досталось же мне! Я еле вырвался и побежал в степь, спотыкаясь о кочки.

Мать бежала за мной, крича:

— Ока, погоди же! Ока!

Меня словно нес ветер.

— Ока! Ока, ну полно, остановись!

Я устал и замедлил бег.

— Ока, сынок, ну полно, деточка, иди ко мне, не бойся, не буду бить.

Наконец она меня догнала: