— George! что такое «упование»? — спрашивает она.

— «Упование», мой друг, — это такое слово, которое нарочно пишется, чтобы показать, что упования не должно быть!

— Зачем же ты, George, такие слова пропускаешь?

— А разве я пропустил? (Читает.) «представляет упование в будущем»… гм… да!

— Ведь этак мы, друг мой, можем нашего места лишиться! — соображает жена[68].

— Что ж, стоит только вычеркнуть!

— Ведь этак мы, друг мой, легко можем нашего места лишиться! — пристает жена.

— Ну что ж, и вычеркну!

— Потому что ведь этак, друг мой, мы очень легко можем нашего места лишиться! — повторяет жена.

— Отстань, сударыня! зачеркну! (Зачеркивает.)[69]

— Но этого для меня мало!

Цензор начинает сердиться.

— Что ж тебе нужно, сударыня?

— Но этого для меня мало!

— Да объяснись же, мой друг!

— Ты меня запер в четырех стенах этой великолепной квартиры! ты заставил меня бодрствовать по ночам!

— Что же я должен сделать, мой друг?

— Что ты должен сделать? ты спрашиваешь, что ты должен сделать? он спрашивает!

Вбегает Коля[70], розовенький и свеженький мальчик, очень похожий на мамашу; в глазах его также выражается любознательность.

— Папаша! ты будешь завтракать? — спрашивает он.

— Коля! друг мой! — говорит взволнованный цензор.

— Ты спрашиваешь, что ты должен сделать? — пристает жена.

Вбегает Джипси, резвая и милая левретка; она не спрашивает цензора, будет ли он завтракать, но лижет ему руки и веселыми прыжками, очевидно, доказывает, что ей было бы приятно, если б цензор пошел завтракать.

— Вот все мое семейство! — задумчиво грезит цензор, — что с нами будет, если мы лишимся нашего места!

И она ловким движением руки разрывает корректуры пополам.

— Блаво, мамаса! — кричит Коля, хлопая ручонками.

Джипси радостно лает.

Цензор стоит в некотором изумлении.

— Что ты сделала, несчастная! ты обезобразила казенную вещь! — шепчет он, приходя наконец в чувство.

Не знаю, как ты, читатель, но я положительно нахожу, что цензура очень полезная вещь. Охраняя общество от наплыва идей вредных, она вместе с тем предостерегает молодых и неопытных публицистов от могущих случиться с ними неприятностей. Все это так верно, так верно, что у меня даже слезы навертываются на глазах от благодарности. Но для того, чтобы она достигала своей высокой цели, для того, чтобы устранить из ее решений характер случайности, я полагал бы: цензоров, во время исполнения ими обязанностей, запирать на ключ.

Московские песни об искушениях и невинности*

I

Не искушай ты меня! И без того я уж слаб! Ласку всем сердцем ценя, Я и без денег твой раб!   Не искушай же меня!   И без того уж я слаб! Если ж ты хочешь помочь, Хочешь субсидию дать, То приходи нынче в ночь: Ночью ни зги не видать…   Не искушай ты меня!   И без того я уж слаб! Днем как-то совестно мне, Днем «Современник» не спит! Стыдно мне! весь я в огне, Сребреник руки палит!   Не искушай ты меня!   И без того я уж слаб! Ночью ж хотя и темно — Свет будет в наших сердцах; В ночь и краснеть мудрено, Дремлет и совесть впотьмах!   Не искушай ты меня!   И без того я уж слаб! Я принесу свой журнал, Преданной полн сулемы, Ты ж принесешь капитал, И обменяемся мы…   Я принесу свой журнал,   Ты ж принеси капитал! И разбежимся сейчас… Будем бежать до утра! Только боюсь я как раз — Ну, как в кармане дыра!   Я принесу свой журнал,   Ты ж принеси капитал! Что, если эта дыра? Что, если сей капитал? Буду искать до утра, Не поручусь, чтоб сыскал!   Я принесу свой журнал,   Ты ж принеси капитал! Ты согласишься ль тогда Мне возвратить мой покой? Или же молвишь мне: да! Брат! не надуешь дырой!   Брат! не надуешь дырой   Хоть и с дырой, а все пой!

II

Гимн публицистов

Мы говорили: мы согласны, Но надо ж нас и поддержать! Теперь уж дни не так-то ясны! Продукты стали дорожать! Нам говорили: вы прекрасны, И мы не прочь вас награждать; Не пропадет ваш труд напрасно, Но сколько ж дать? но сколько ж дать? Мы говорили: мы довольны Крупицей малой от стола, Нам по плечу тулуп нагольный: Не для красы, а для тепла! Нам говорили: это больно! Мысль ваша слишком несмела! Боимся мы, чтобы невольно, С своей хламидою нагольной, Она в трущобу не зашла! Мы говорили: публицисту, Чтобы не спали телеса, Не много нужно: воду чисту Да сена клок… чуть-чуть овса… Нет спора, яры нигилисты, Свирепы, страх, их голоса! Они здоровы, мускулисты, Но нам помогут небеса! Нам говорили: силы неба Полезно принимать в расчет… Но воин, съев краюшку хлеба, Всегда ходчее в бой течет! И если с вами, дети Феба, Случится скверный анекдот, Не говорите нам: тебе бы Подумать надобно вперед! Мы говорили: так позвольте Нам предварительно пропеть, И если скверно, так увольте: Мы всё готовы претерпеть! Нам говорили: ну, извольте! Все разом! громче! не сопеть! Мальчишкам наглым не мирвольте: Сопеть — еще не значит петь! Остались пробою довольны, Заметили кой-что не так, Одели нас в тулуп нагольный, Пожаловали четвертак! И с этих пор, в хламиде скверной, Не скрывшей даже наготы, Стоим мы крепко, служим верно, Поем сподряд все страмоты! вернуться

68

С одной стороны, обозначает, что женщина есть фиал всякого ехидства и что так называемые эмансипаторы суть самые пустые люди; с другой стороны, — что женщины, по своей прозорливости и сообразительности, вполне заслуживают, чтоб их сравняли в правах с мужчинами, и что, следовательно, эмансипаторы совсем не пустые люди.

вернуться

69

Обозначает, с одной стороны, доброту, с другой — недозволенное слабодушие. Как кому угодно.

вернуться

70

Это доказывает, что у цензора могут быть дети, и еще доказывает… что мне надоело писать примечания и что читатель обязан доходить своим умом. Предупреждаю, однако ж, что мною ни одного слова не употреблено без умысла.

вернуться