11 ноября 1918

«Молоко на губах не обсохло…»

Молоко на губах не обсохло, День и ночь в барабан колочу. Мать от грохота было оглохла, А отец потрепал по плечу. Мать и плачет и стонет и тужит, Но отцовское слово — закон: — Пусть идет Императору служит, — Барабанщиком, видно, рожден. Брали сотнями царства, — столицы Мимоходом совали в карман. Порешили судьбу Аустерлица Двое: солнце — и мой барабан. Полегло же нас там, полегло же За величье имперских знамен! Веселись, барабанная кожа! Барабанщиком, видно, рожден! Загоняли мы немца в берлогу. Всадник. Я — барабанный салют. Руки скрещены. В шляпе трирогой. — Возраст? — Десять. — Не меньше ли, плут? — Был один, — тоже ростом не вышел. Выше солнца теперь вознесен! — Ты потише, дружочек, потише! Барабанщиком, видно, рожден! Отступилась от нас Богоматерь, Не пошла к московитским волкам. Дальше — хуже. В плену — Император, На отчаянье верным полкам. И молчит собеседник мой лучший, Сей рукою к стене пригвожден. И никто не побьет в него ручкой: Барабанщиком, видно, рожден!

12 ноября 1918

«Мать из хаты за водой…»

Мать из хаты за водой, А в окно — дружочек: Голубочек голубой, Сизый голубочек. Коли днем одной — тоска, Что же в темь такую? И нежнее голубка Я сама воркую. С кем дружился в ноябре — Не забудь в июле. . . . . . . . . . . . . . . . Гули-гули-гули. . . . . . . . . . . . . . . . Возвратилась мать! . . . . . . . . . . . . . . . Ладно — ворковать! Чтобы совы страсть мою Стоном не спугнули — У окна стою — пою: Гули-гули-гули. Подари-ка золотой Сыну на зубочек, Голубочек голубой, Сизый голубочек!

14 ноября 1918

«Соловьиное горло — всему взамен…»

Соловьиное горло — всему взамен! — Получила от певчего бога — я. Соловьиное горло! — . . . . . . . . Рокочи, соловьиная страсть моя! Сколько в горле струн — все сорву до тла! Соловьиное горло свое сберечь На на тот на свет — соловьем пришла! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

20 ноября 1918

«Я счастлива жить образцово и просто…»

Я счастлива жить образцово и просто: Как солнце — как маятник — как календарь. Быть светской пустынницей стройного роста, Премудрой — как всякая Божия тварь. Знать: Дух — мой сподвижник, и Дух — мой вожатый! Входить без доклада, как луч и как взгляд. Жить так, как пишу: образцово и сжато, — Как Бог повелел и друзья не велят.

22 ноября 1919

«Вот: слышится — а слов не слышу…»

Вот: слышится — а слов не слышу, Вот: близится — и тьмится вдруг… Но знаю, с поля — или свыше — Тот звук — из сердца ли тот звук… — Вперед на огненные муки! — В волнах овечьего руна Я к небу воздеваю руки — Как — древле — девушка одна…

<1918–1939>

Комедьянт

— Посвящение —

— Комедьянту, игравшему Ангела, —

или Ангелу, игравшему Комедьянта —

не все равно ли, раз — Вашей милостью —

я, вместо снежной повинности Москвы

19 года несла — нежную.

«Я помню ночь на склоне ноября…»

Я помню ночь на склоне ноября. Туман и дождь. При свете фонаря Ваш нежный лик — сомнительный и странный, По-диккенсовски — тусклый и туманный, Знобящий грудь, как зимние моря… — Ваш нежный лик при свете фонаря. И ветер дул, и лестница вилась… От Ваших губ не отрывая глаз, Полусмеясь, свивая пальцы в узел, Стояла я, как маленькая Муза, Невинная — как самый поздний час… И ветер дул и лестница вилась. А на меня из-под усталых вежд Струился сонм сомнительных надежд. — Затронув губы, взор змеился мимо… — Так серафим, томимый и хранимый Таинственною святостью одежд, Прельщает Мир — из-под усталых вежд. Сегодня снова диккенсова ночь. И тоже дождь, и так же не помочь Ни мне, ни Вам, — и так же хлещут трубы, И лестница летит… И те же губы… И тот же шаг, уже спешащий прочь — Туда — куда-то — в диккенсову ночь.

2 ноября 1918

«Мало ли запястий…»

Мало ли запястий Плелось, вилось? Что тебе запястье Мое — далось? Всё кругом да около — Что кот с мышом! Нет, — очами, сокол мой, Глядят — не ртом!