* * * Пусть с юностью уносят годы Все незабвенное с собой. — Я буду помнить все разводы Цветных обой. И бисеринки абажура, И шум каких-то голосов, И эти виды Порт-Артура, И стук часов. Миг, длительный по крайней мере — Как час. Но вот шаги вдали. Скрип раскрывающейся двери — И Вы вошли. * * * И было сразу обаянье. Склонился, королевски-прост. — И было страшное сиянье Двух темных звезд. И их, огромные, прищуря, Вы не узнали, нежный лик, Какая здесь играла буря — Еще за миг. Я героически боролась. — Мы с Вами даже ели суп! — Я помню заглушенный голос И очерк губ. И волосы, пушистей меха, И — самое родное в Вас! — Прелестные морщинки смеха У длинных глаз. Я помню — Вы уже забыли — Вы — там сидели, я — вот тут. Каких мне стоило усилий, Каких минут — Сидеть, пуская кольца дыма, И полный соблюдать покой… Мне было прямо нестерпимо Сидеть такой. Вы эту помните беседу Про климат и про букву ять. Такому странному обеду Уж не бывать. В пол-оборота, в полумраке Смеюсь, сама не ожидав: «Глаза породистой собаки, — Прощайте, граф». * * * Потерянно, совсем без цели, Я темным переулком шла. И, кажется, уже не пели — Колокола.

17 июня 1914

«Прибой курчавился у скал…»

Прибой курчавился у скал, — Протяжен, пенен, пышен, звонок… Мне Вашу дачу указал — Ребенок. Невольно замедляя шаг — Идти смелей как бы не вправе — Я шла, прислушиваясь, как Скрежещет гравий. Скрип проезжающей арбы Без паруса. — Сквозь плющ зеленый Блеснули белые столбы Балкона. Была такая тишина, Как только в полдень и в июле. Я помню: Вы лежали на Плетеном стуле. Ах, не оценят — мир так груб! — Пленительную Вашу позу. Я помню: Вы у самых губ Держали розу. Не подымая головы, И тем подчеркивая скуку — О, этот жест, которым Вы Мне дали руку. Великолепные глаза Кто скажет — отчего — прищуря, Вы знали — кто сейчас гроза В моей лазури. От солнца или от жары — Весь сад казался мне янтарен, Татарин продавал чадры, Ушел татарин… Ваш рот, надменен и влекущ, Был сжат — и было все понятно. И солнце сквозь тяжелый плющ Бросало пятна. Все помню: на краю шэз-лонг Соломенную Вашу шляпу, Пронзительно звенящий гонг, И запах Тяжелых, переспелых роз И складки в парусинных шторах, Беседу наших папирос И шорох, С которым Вы, властитель дум, На розу стряхивали пепел. — Безукоризненный костюм Был светел.

28 июня 1914

Его дочке

С ласточками прилетела Ты в один и тот же час, Радость маленького тела, Новых глаз. В марте месяце родиться — Господи, внемли хвале! — Это значит быть как птица На земле. Ласточки ныряют в небе, В доме все пошло вверх дном: Детский лепет, птичий щебет За окном. Дни ноябрьские кратки, Долги ночи ноября. Сизокрылые касатки — За моря! Давит маленькую грудку Стужа северной земли. Это ласточки малютку Унесли. Жалобный недвижим венчик, Нежных век недвижен край. Спи, дитя. Спи, Божий птенчик. Баю-бай.

12 июля 1914

«Война, война! — Кажденья у киотов…»

Война, война! — Кажденья у киотов И стрекот шпор. Но нету дела мне до царских счетов, Народных ссор. На, кажется, — надтреснутом — канате Я — маленький плясун. Я тень от чьей-то тени. Я лунатик Двух темных лун.

Москва, 16 июля 1914

«При жизни Вы его любили…»

При жизни Вы его любили, И в верности клялись навек, Несите же венки из лилий На свежий снег. Над горестным его ночлегом Помедлите на краткий срок, Чтоб он под этим первым снегом Не слишком дрог. Дыханием души и тела Согрейте ледяную кровь! Но, если в Вас уже успела Остыть любовь — К любовнику — любите братца, Ребенка с венчиком на лбу, — Ему ведь не к кому прижаться В своем гробу. Ах, он, кого Вы так любили И за кого пошли бы в ад, Он в том, что он сейчас в могиле — Не виноват! От шороха шагов и платья Дрожавший с головы до ног — Как он открыл бы Вам объятья, Когда бы мог! О женщины! Ведь он для каждой Был весь — безумие и пыл! Припомните, с какою жаждой Он вас любил! Припомните, как каждый взгляд вы Ловили у его очей, Припомните былые клятвы Во тьме ночей. Так и не будьте вероломны У бедного его креста, И каждая тихонько вспомни Его уста. И, прежде чем отдаться бегу Саней с цыганским бубенцом, Помедлите, к ночному снегу Припав лицом. Пусть нежно опушит вам щеки, Растает каплями у глаз… Я, пишущая эти строки, Одна из вас — Неданной клятвы не нарушу — Жизнь! — Карие глаза твои! — Молитесь, женщины, за душу Самой Любви.