30 августа 1920

«Есть подвиги. — По селам стих…»

Есть подвиги. — По селам стих Не ходит о их смертном часе. Им тесно в житии святых, Им душно на иконостасе. Покрепче нежели семью Печатями скрепила кровь я. — Так, нахлобучив кулаком скуфью Не плакала — Царевна Софья!

<1920>

Петру

Вся жизнь твоя — в едином крике: — На дедов — за сынов! Нет, Государь Распровеликий, Распорядитель снов, Не на своих сынов работал, — Бесам на торжество! — Царь-Плотник, не стирая пота С обличья своего. Не ты б — всё по сугробам санки Тащил бы мужичок. Не гнил бы там на полустанке Последний твой внучок.[48] Не ладил бы, лба не подъемля, Ребячьих кораблёв — Вся Русь твоя святая в землю Не шла бы без гробов. Ты под котел кипящий этот — Сам подложил углей! Родоначальник — ты — Советов, Ревнитель Ассамблей! Родоначальник — ты — развалин, Тобой — скиты горят! Твоею же рукой провален Твой баснословный град… Соль высолил, измылил мыльце — Ты, Государь-кустарь! Державного однофамильца Кровь на тебе, бунтарь! Но нет! Конец твоим затеям! У брата есть — сестра… — На Интернацьонал — за терем! За Софью — на Петра!

Август 1920

«Есть в стане моем — офицерская прямость…»

Есть в стане моем — офицерская прямость, Есть в ребрах моих — офицерская честь. На всякую муку иду не упрямясь: Терпенье солдатское есть! Как будто когда-то прикладом и сталью Мне выправили этот шаг. Недаром, недаром черкесская талья И тесный ремéнный кушак. А зóрю заслышу — Отец ты мой рóдный! — Хоть райские — штурмом — врата! Как будто нарочно для сумки походной — Раскинутых плеч широта. Всё может — какой инвалид ошалелый Над люлькой мне песенку спел… И что-то от этого дня — уцелело: Я слово беру — на прицел! И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром Скрежещет — корми-не корми! — Как будто сама я была офицером В Октябрьские смертные дни.[49]

Сентябрь 1920

«Об ушедших — отошедших…»

Об ушедших — отошедших — В горний лагерь перешедших, В белый стан тот журавлиный — Голубиный — лебединый — О тебе, моя высь, Говорю, — отзовись! О младых дубовых рощах, В небо росших — и не взросших, Об упавших и не вставших, — В вечность перекочевавших, — О тебе, наша Честь, Воздыхаю — дай весть! Каждый вечер, каждый вечер Руки вам тяну навстречу. Там, в просторах голубиных — Сколько у меня любимых! Я на красной Руси Зажилась — вознеси!

Октябрь 1920

Волк

Было дружбой, стало службой. Бог с тобою, брат мой волк! Подыхает наша дружба: Я тебе не дар, а долг! Заедай верстою вёрсту, Отсылай версту к версте! Перегладила по шерстке, — Стосковался по тоске! Не взвожу тебя в злодеи, — Не твоя вина — мой грех: Ненасытностью своею Перекармливаю всех! Чем на вас с кремнем-огнивом В лес ходить — как Бог судил, — К одному бабьё ревниво: Чтобы лап не остудил. Удержать — перстом не двину: Перст — не шест, а лес велик. Уноси свои седины, Бог с тобою, брат мой клык! Прощевай, седая шкура! И во сне не вспомяну! Новая найдется дура — Верить в волчью седину.

Октябрь 1920

«Не называй меня никому…»

Не называй меня никому, Я серафим твой, легкое бремя. Ты поцелуй меня нежно в темя, И отпусти во тьму. Все мы сидели в ночи без света. Ты позабудешь мои приметы. Да не смутит тебя сей — Бог весть! — Вздох, всполохнувший одежды ровность. Может ли, друг, на устах любовниц Песня такая цвесть? Так и иди себе с миром, словно Мальчика гладил в хору церковном. Духи и дети, дитя, не в счет! Не отвечают, дитя, за души! Эти ли руки — веревкой душат? Эта ли нежность — жжет? Вспомни, как руки пустив вдоль тела, Закаменев, на тебя глядела. Не загощусь я в твоем дому, Раскрепощу молодую совесть. Видишь: к великим боям готовясь, Сам ухожу во тьму. И обещаю: не будет биться В окна твои — золотая птица! вернуться

48

В Москве тогда думали, что Царь расстрелян на каком-то уральском полустанке (прим. автора)

вернуться

49

NB! Эти стихи в Москве назывались «про красного офицера», и я полтора года с неизменным громким успехом читала их на каждом выступлении по неизменному вызову курсантов.