Филиппо Стродзи

В отчизне Данта, древней, знаменитой*, В тот самый век, когда монах немецкий* Противу папы смело восставал, Жил честный гражданин, Филиппо Стродзи. Он был богат и знатен; торговал Со всей Европой, заседал в судах И вел за дело правое войну С соседями: не раз ему вверяла Свою судьбу тосканская столица.* И был он справедлив, и прост, и кроток; Не соблазнял, но покорял умом Противников… и зависти враждебной, Тревожной злобы, низкого коварства Не ведал прямодушный человек. В нем древний римлянин воскрес; во всех Его делах, и в поступи, во взорах, В обдуманной медлительности речи Дышало благородное сознанье — Сознанье государственного мужа. Не позволял он называть себя Почетными названьями; льстецам Он говорил: «Меня зовут Филиппом, Я сын купца». Любовью беспредельной Любил он родину, любил свободу, И, верный строгой мудрости Зенона,* Ни смерти не боялся, ни безумно Не радовался жизни, но бесчестно, Но в рабстве жить не мог и не хотел. И вот, когда семейство Медичисов,* Людей честолюбивых, пышных, умных, Уже давно любимое народом (Со времени великого Козьмы)*, Достигло власти наконец; когда Сам император — Пятый Карл* — родную Дочь отдал Александру Медичису, И, сильный силой царственного тестя, Законы нагло начал попирать Безумный Александр — восстал Филипп И с жалобой не дерзкой, но достойной Свободного народа, к венценосцу Прибег. Но Карл остался непреклонным — Цари друг другу все сродни. Тогда Филиппо Стродзи, видя, что народ Молчит и терпит, и страшась привычки Разврата рабства — худшего разврата, — Рукою Лоренцина погубил* Надменного владыку. Но минула Та славная, великая пора, Когда цвели свободные народы В Италии, божественной стране, И не пугались мысли безначалья, Как дети малолетные… Напрасно Освободил Филипп родную землю — Явился новый, грозный притеснитель*, Другой Козьма. Филипп собрал дружину, Друзей нашел и преданных и смелых, Но полководцем не был он искусным… Надеялся на правоту, на доблесть И верил обещаньям и словам Не как ребенок легковерный — нет! Как человек, быть может, слишком честный… Его разбили, взяли в плен. Октавий* Разбил же Брута некогда. Как муху Паук, медлительно терзал Филиппа Лукавый победитель. Вот однажды Сидел несчастный после тяжкой пытки Перед окном и радовался втайне: Он выдержал неслыханные муки И никого не выдал палачам. Сквозь черную решетку падал ровный Широкий луч на бледное лицо, На рубище кровавое, на раны Страдальца. Слышался вдали беспечный, Веселый говор праздного народа… В окошко мухи быстро залетали, И с вышины томительно далекой Прозрачной, светлой веяло весной. С усильем поднял голову Филиппо: И вспомнил он любимую жену*, Детей-сироток — собственное детство… И молодость, и первые желанья, И первые полезные дела, И всю простую, праведную жизнь Свою тогда припомнил он. И вот Куда попал он наконец! Надеждам Напрасным он не предавался… Казнь, Мучительная казнь его ждала… Сомненье Невыразимо горькое внезапно Наполнило возвышенную душу Филиппа; сердце в нем отяжелело, И выступили слезы на глаза. Молиться захотел он, возмутилось В нем чувство справедливости… безмолвно Израненные, скованные руки Он поднял, показал их молча небу, И без негодованья, с бесконечной Печалью произнес он: где же правда? И ропотом угрюмым отозвался Филиппу низкий свод его тюрьмы… Но долго бы пришлось еще терзаться Филиппу, если б старый, честный сторож, Достойный понимать его величье, Однажды, после выхода судьи, Не положил бы молча на пороге Кинжала… Понял сторожа Филипп, — И так же молча, медленным поклоном Благодарил заботливого друга. Но прежде чем себе нанес он рану* Смертельную, на каменной стене Кинжалом стих латинской эпопеи Он начертал: «Когда-нибудь восстанет* Из праха нашего желанный мститель!» Последняя, напрасная надежда! Филиппов сын погиб в земле чужой —* На службе короля чужого; внук Филиппа заживо был кинут в море*, И род его пресекся, Медичисы Владели долго родиной Филиппа, Охотно покорялись им потомки Филипповых сограждан и друзей… О наша матерь — вечная земля! Ты поглощаешь так же равнодушно И пот, и слезы, кровь детей твоих, Пролитую за праведное дело, Как утренние капельки росы! И ты, живой, подвижный, звучный воздух, Ты так же переносишь равнодушно Последний вздох, последние молитвы, Последние предсмертные проклятья, Как песенку пастушки молодой… А ты, неблагодарная толпа, Ты забываешь так же беззаботно Людей, погибших честно за тебя, Как позабудут и твои потомки Твои немые, тяжкие страданья, Твои нетерпеливые волненья И все победы громкие твои! Блажен же тот, кому судьба смеется! Блажен, кто счастлив, силен и не прав!!! Дверь отворилась… и вошел Козьма… вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться