III Чайки манят нас в Порт-Саид, Ветер зной из пустыни донес. Остается направо Крит, А налево милый Родос. Вот широкий Лессепсов мол, Ослепительные дома. Гул, как будто от роя пчел, И на пристани кутерьма. Дело важное здесь нам есть — Без него был бы день наш пуст — На террасе отеля сесть И спросить печеных лангуст. Ничего нет в мире вкусней Розоватого их хвоста, Если соком рейнских полей Пряность легкая полита. Теплый вечер. Смолкает гам, И дома в прозрачной тени. По утихнувшим площадям Мы с тобой проходим одни. Я рассказываю тебе, Овладев рукою твоей, О чудесной, как сон, судьбе, О твоей судьбе и моей. Вспоминаю, что в прошлом был Месяц черный, как черный ад, Мы расстались, и я манил Лишь стихами тебя назад. Только вспомнишь — и нет вокруг Тонких пальм, и фонтан не бьет; Чтобы ехать дальше на юг, Нас не ждет большой пароход. Петербургская злая ночь; Я один, и перо в руке, И никто не может помочь Безысходной моей тоске. Со стихами грустят листы, Может быть, ты их не прочтешь… Ах, зачем поверила ты В человечью скучную ложь? Я люблю, бессмертно люблю Все, что пело в твоих словах, И скорблю, смертельно скорблю О твоих губах-лепестках. Яд любви и позор мечты! Обессилен, не знаю я — Что же сон? Жестокая ты Или нежная и моя?

1920

Индюк

На утре памяти неверной Я вспоминаю пестрый луг, Где царствовал высокомерный, Мной обожаемый индюк. Была в нем злоба и свобода, Был клюв его как пламя ал, И за мои четыре года Меня он остро презирал. Ни шоколад, ни карамели, Ни ананасная вода Меня утешить не умели В сознаньи моего стыда. И вновь пришла беда большая, И стыд, и горе детских лет: Ты, обожаемая, злая, Мне гордо отвечаешь: «Нет!» Но все проходит в жизни зыбкой — Пройдет любовь, пройдет тоска, И вспомню я тебя с улыбкой, Как вспоминаю индюка.

1920

«Нет, ничего не изменилось…»

Нет, ничего не изменилось В природе бедной и простой, Все только дивно озарилось Невыразимой красотой. Такой и явится, наверно, Людская немощная плоть, Когда ее из тьмы безмерной В час судный воззовет Господь. Знай, друг мой гордый, друг мой нежный, С тобою, лишь с тобой одной, Рыжеволосой, белоснежной, Я стал на миг самим собой. Ты улыбнулась, дорогая, И ты не поняла сама, Как ты сияешь и какая Вокруг тебя сгустилась мгла.

1920

«Поэт ленив, хоть лебединый…»

Поэт ленив, хоть лебединый В его душе не меркнет день, Алмазы, яхонты, рубины Стихов ему рассыпать лень. Его закон — неутомимо, Как скряга, в памяти сбирать Улыбки женщины любимой, Зеленый взор и неба гладь. Дремать Танкредом у Армиды, Ахиллом возле кораблей, Лелея детские обиды На неосмысленных людей. Так будьте же благословенны, Слова жестокие любви, Рождающие огнь мгновенный В текущей нектаром крови! Он встал. Пегас вознесся быстрый, По ветру грива, и летит, И сыплются стихи, как искры Из-под сверкающих копыт.

1920

«Ветла чернела. На вершине…»

Ветла чернела. На вершине Грачи топорщились слегка. В долине неба темно-синей Паслись, как овцы, облака. И ты с покорностью во взоре Сказала: «Влюблена я в Вас». Кругом трава была как море, Послеполуденный был час. Я целовал пыланья лета — Тень трав на розовых щеках, Благоуханный праздник света На бронзовых твоих кудрях. И ты казалась мне желанной, Как небывалая страна. Какой-то край обетованный Восторгов, песен и вина.

1920

«С тобой мы связаны одною цепью…»

С тобой мы связаны одною цепью, Но я доволен и пою. Я небывалому великолепью Живую душу отдаю. А ты поглядываешь исподлобья На солнце, на меня, на всех, Для девичьего твоего незлобья Вселенная — пустой орех. И все-то споришь ты, и взоры строги, И неудачней с каждым днем Замысловатые твои предлоги, Чтобы не быть со мной вдвоем.