1972

«Неужели так будет…»

Неужели так будет, Что в назначенный час Вой сирены разбудит Перепуганных нас? Нас, военных и штатских, Не видавших войны, Смерть окликнет по-братски Безо всякой вины: «Если жил на планете Голубь ты голубой, Значит, будешь в ответе И пойдешь на убой. С Богом или без Бога, С чертом иль без души — Всем одна вам дорога, Смерти все хороши».

1972

«И все-таки, когда моя душа…»

И все-таки, когда моя душа, Как говорят, покинет это тело, Спасительной свободою дыша, Она не будет знать предела. Неправда, что всему один конец. Душа моя — фонарик путеводный Среди теней, которыми Творец Не дорожит во тьме холодной. Неотличим от прочих только тут, Незримый свет храню я под секретом. Но если все ослепнут и уйдут, Кто уследит за этим светом?

1972

«В военном городке…»

В военном городке Проходит смотр дождей. Бетонный плац покрыт Горошинами града. А где-то вдалеке От суетных страстей Суровый Бог сидит И с нас не сводит взгляда. С невидимым врагом Неслышимые мы Ведем наш разговор На радиочастотах, Но спорят о другом Далекие громы, И слышен этот спор На всех земных широтах. Величествен раскат Небесного огня. Я бледен от стыда Перед лицом Природы. Прислушайся, мой брат, И не убий меня В день Страшного суда, Постигшего народы.

1972

Романс о зайце

Был он пойман на пятой позиции, Где лежал абсолютно без сил. Наш майор, как сотрудник милиции, Мигом за уши зайца схватил. В маскировочной сети запутанный, Что скрывала ракету от глаз, Заяц был молодой и запуганный, Чем-то очень похожий на нас. С выражением дикого ужаса Заяц криком отпугивал смерть, А майор, багровея и тужася, Постепенно распутывал сеть. Он кричал, вероятно, о разуме, Этот заяц, поднявший губу, А майор равнодушными фразами Предрекал ему злую судьбу. Он взывал к человеческой жалости Или к совести нашей взывал, Но майор лишь бранил его шалости, А ушей его не выпускал. О мыслитель, вопящий о бренности! О философ, застрявший в сети! Жалки наши духовные ценности И бессильны кого-то спасти.

1972

Полковник

Стареющий полковник не успел Повоевать. Теперь уже недолго До пенсии. Я славлю чувство долга, Но мне обидно за его удел. Вот вам деталь: когда он говорит, Он раскрывает рот, как для приказа, Но мирная обыденная фраза Заметно портит общий колорит. Всю жизнь он терпеливо ждал войны, В то время как вокруг другие лица Могли спокойно жить и веселиться, Не ощущая перед ним вины. Средь прочих я, писатель этих строк, Мог ворошить свой дедовский рифмовник Лишь потому, что где-то жил полковник, Не спал, служил, был к подчиненным строг. Теперь представьте: где-то в глубине Америки, у черта на куличках, Жил некто в соответствующих лычках, Не спал, служил, готовился к войне. Он тоже, к счастью, не успел убить, И тоже будет вскорости уволен. Не правда ли, наш мир немного болен? Иначе это трудно объяснить.

1972

«Мужчины играют в войну…»

Мужчины играют в войну. Один, побелевший от ярости, Стреляет в другого без жалости, Укрывшись от пуль за сосну. Солдат девятнадцати лет, Приученных службой к усердию, Вовек не склонял к милосердию Полит — извините! — просвет. Чего же ты хочешь от них, Твоих молодых современников? Ужель превратить их в изменников Посредством читания книг? Ты сам опоясан ремнем, Одет в гимнастерку с погонами, И теми же замкнут законами, И тем же сгораешь огнем.

1972

«Кукушка с утра завела…»

Кукушка с утра завела В лесу звуковые повторы. Работы, заботы, дела, Мечты, суеты, разговоры. А ну, погадай мне! Ку-ку… Мой срок отсчитай мне, сестрица. И жить дальше так не могу, И некогда остановиться. Ку-ку… Жил да был индивид. Ку-ку… Делал, вроде бы, дело. Ку-ку?.. Может быть, делал вид? Ку-ку да ку-ку! Надоело…

1972

«Вот ведь какая петрушка!..»

Вот ведь какая петрушка! Накуковала кукушка, Наговорила тоска, Лампа дрожит у виска. Вот ведь какая задача! Так ничего и не знача, Прожил один гражданин. Впрочем, он был не один. Разве была она пыткой, Жизнь его? Нет, лишь попыткой, Чтоб оправдаться с трудом Перед неясным судом. Он был подопытной мошкой, Занятый вечной зубрежкой С тихим восторгом лица Под микроскопом Творца.